Радушно угощал псковский наместник Булгаков русских воевод. Между тем как почетные гости подъезжали к его дому, невдалеке от ворот народ собрался около человека в рубище, опоясанного цепью и сидевшего на камне, в нем нетрудно было узнать псковского юродивого Салоса; он смотрел в землю и напевал унылую песню.
– Что так приуныл, Никола? – спрашивали его.
– Ох, горе! Великое горе! – готовьте телеги, вывозите уголья из города, вычерпайте великую реку, заливать пламя.
– Что говоришь ты? Какие уголья? В городе веселятся, у наместника пир.
– Пир! – воскликнул Салос. – Суета веселится в стенах, а стены распадутся, перегорят, как перегорели сердца ваши!
– Полно, юродивый, с чего гореть нашим стенам?
– Души почернели, как уголь, и дома ваши в уголь истлеют. Пойдем молиться! Боюсь, чтоб не упал свод Свято-Троицкого собора!
Сказав это, Салос взошел на паперть собора, напротив дома наместника, и возопил громогласно:
– Держись, держись, свод Свято-Троицкого собора! Не пади на главы наши, как мы пали в соблазн греха. Некогда упал ты, но спаслись отцы наши, стоя в благочестии, а ныне подавили мы совесть; боюсь, чтоб не подавил ты нас!
Салос упирался руками в стены собора. Гремящий голос его поразил страхом сердца; вдруг он стремительно сбежал с паперти на площадь и, прискакивая, начал петь:
Юродивый умолк. Он качал головою, руки его дрожали, и, казалось, он видел пред собою будущее. Окружающие его, содрогаясь, внимали ему и молились.
– Доброе дело молиться, – сказал он, – а лучше молиться делами!
– Да как же молиться делами? – спросил дюжий хлебник Лука, стоявший у корзины с хлебами.
– Не лукавствуй, Лука, – отвечал юродивый, – продавай хлебы, а не душу свою. – И, сказав это, Салос начал раздавать его хлеб стоявшим в толпе нищим и старикам.
Раздраженный хлебник, развязав свой ременный пояс, бросился на юродивого. Салос безмолвно стерпел удар; но народ освободил его из рук хлебника.
– Не смей трогать Николу! – кричали ему. – Лучше подай милостыню!
– Доброе дело творить милостыню, – сказал Салос, – но еще лучше предать Богу волю свою. Тогда будете и к бедным щедры, и добрыми делами богаты.
– Дай-то, Господи! Богатство нажить не худо, – сказал, поглаживая бороду, седой купец.
– Да о таком ли богатстве он говорит? – возразил другой.
– Дай нам, Господи, спастись! Не оставь нас, Господи! – сказал третий.
Гневно посмотрел на них Салос и сказал:
– Что вы зовете: Господи, Господи, а не творите, что Господь повелел? Отступите от нечистых, не прикасайтесь! Враны в перьях павлиных! Самохвальство возносит вас! Столбы, указующие пути другим, сами вы с места не двигаетесь! Омойте лица ваши, лицемеры; проклят завидующий ближнему! Проклято сердце, веселящееся злословием! Проклята рука, в забаву себе уязвляющая других! Постыдится ищущий стыда ближнему. Позорящий других себя опозорит. Горе!..
– Горит, горит! – закричал он. – Дом богача жестокосердного; горит жилище бедняка ленивого; пламя истребит нажитое неправдою и богатство почитающих себя праведными. Стой, хижина доброго человека! Господь хранит тебя, а ты, терем боярский, осветись палящим огнем, Господь повелевает тебе!
С трепетом слушали слова его. «Он пророчит беду», – говорили между собою.
