— Что ты, Петр, хлам свой перед всем народом выложил? Не стыдно, — усмехнулся Петренко, — а тряпку зачем купил? Бабе в деревню? Да не ждет тебя баба-то твоя уже давно, с другим гуляет, а ты… эх, лапоть.
Человек вздрогнул, как будто не слышал шагов инвалида и Романова, виновато заморгал и стал сгребать вещи обратно.
— Зачем ты так? — спросил Олег Константинович, когда они прошли. — Ведь в этом сундуке — вся его жизнь.
— Вот то-то и оно, — инвалид остановился и повернулся, — вот то-то и оно, что жизнь. А что это за жизнь? Картуз да открытки французские? Да ткани отрез, который он уже пятый год бережет для какой-то своей деревенской клуши, давно его забывшей. Это что, жизнь? Такой должна быть жизнь человека, а? В этом она должна состоять?
Князь пожал плечами.
— Что плечами пожимаешь? — спокойно продолжал инвалид. — Добренький? Хочешь, чтобы он так ничтожную жизнь свою и прожил? Обидеть боишься? А я — не боюсь! Я из него человека хочу сделать, понимаешь?
— Человека — это как? — спросил князь.
— А машину, вот как!
Он по-солдатски, на каблуках повернулся и пошел дальше.
Сундуки, как теперь заметил Романов, стояли под каждой кроватью.
Коридор заканчивался лестницей наверх и большой дверью с табличкой «Чайная». Семен вошел в нее. Князь ожидал увидеть один длинный стол, как в монастырской трапезной, но чайная походила на обычную кухмистерскую. За небольшими столиками сидели по двое-трое мужчин, одетых как рабочие: в пиджаках и заправленных в сапоги брюках. Некоторые читали, но большинство, наклонившись над столами, о чем-то спорили друг с другом. На столах перед ними стояли чашки, которые они наполняли из больших самоваров по углам чайной.
— Вот, — Петренко не без гордости широко махнул рукой, показывая Романову своих последователей, — видишь?! Там они что? В кабак, да морды друг другу бить, да баб своих тымкать. Ну, по воскресеньям — в церковь. Вот и вся жизнь. А тут видишь — культура! Сейчас только лекция у них была, учитель из гимназии приходил. А теперь обсуждают, сами свои мысли думают.
Сидевшие за одним из столов, увидев инвалида, закивали ему.
— Семен Наумыч, — позвал один, — рассуди нас, будь так любезен.
— Чего тебе, Федор Ильич? — Инвалид подошел к столу.
— Вот у нас тут спор вышел, — тот, кого инвалид назвал Федором Ильичом, кивнул на своего соседа по столу, — а вот коли мы все, ну, как ты говоришь, значит, машинам уподобимся — помирать мы будем или нет? И если будем, то потом чего?
— Помирать, — Петренко усмехнулся, — а что значит — помирать?
— Ну как что значит? — смутился Федор Ильич. — Известно, что значит: вот ты есть, а потом тебя нет.
— Ну если так вопрос ставить, так не помрешь, — усмехнулся Петренко, — если руки, ноги да хребет — железные, так что? Шестеренку поменял — и как новый. Тут другое важно. Вот, допустим, ты яблоки есть любишь. И тебе поп говорит: коли грехов не было, будешь жить в раю, яблоки дальше есть. А если не любишь ты яблоки — так что же, и рай тебе не рай?
— Ну, значит, сливы любишь или груши, — встрял в разговор собеседник Федора Ильича, — всяк человек что-нибудь да любит.
— О, — замахал указательным пальцем инвалид, — всяк человек что-нибудь да любит! А если ничего не любит, а? Есть ли для него рай?
Сидевшие за столом переглянулись.
— Коли нет у тебя желаний, так и смерти нет, — провозгласил Петренко. — Ведь жизнь — что? От одного желания к другому бежишь. Дни до получки считаешь. Или часы, чтобы работа закончилась и к бабе идти. К жизни привязываешься. Чем сильнее к ней привязан — тем сложнее отлепляться. А когда нет желаний — каждый день как предыдущий. И счет им теряешь. А как помрешь — так и не заметишь.
— А ради чего тогда жить? — тихо спросил стоявший сзади Романов.
— А ради того, чтобы не умирать, — ответил Петренко. Инвалид наклонился над столом, взял один из стаканов и сдавил его. Секунду стальная кисть сжималась, а потом раздался хлопок — стакан лопнул, и стекла полетели в стороны. Чай потек по руке.
— Понял? — спросил инвалид.
— Понял, — тихо сказал сидевший за столом рабочий.
В полной тишине прошли они насквозь всю чайную и через маленькую дверь с закрашенной защелкой вышли на винтовую лестницу, ведущую в подвал.
Там огромная, похожая на локомотив машина с клепаным цилиндрическим корпусом, вращая маховиками, выкачивала газ из труб городской газовой сети и отправляла его наверх, в дом. Инвалид наклонился к манометру и, улыбнувшись, щелкнул по нему пальцем.
— Хорошо газок идет, — сказал он, — тепло будет.
— А кто ее крутит? — спросил Романов.
— Кого? — не понял инвалид. — Машину-то? Да никто. Сама крутится. От электричества.
— А почему в других домах такие не ставят?
Инвалид присел на вбетонированную в пол чугунную основу машины.
