— Строительству купола, — продолжал диктовать Николай, — но это уже, разумеется, не для внесения в текст закона — следует придать общенародный характер. Объявить сбор пожертвований, для чего учредить специальную подписку. Должен быть создан комитет по строительству купола, пригласите туда достойнейших людей государства. Наверное, в день объявления закона следует служить особенный молебен во всех приходах. Также приходские священники должны в своих проповедях разъяснять всенародное значение этого события. Если над Петроградом такое строительство будет удачным, оно затем распространится и по другим городам империи. Но это — дела церкви, пусть Синод сам решает, что и как делать. Я думаю, что, если в обществе возникнут движения, направленные на поддержку и пропаганду строительства, этим движениям со стороны государства должно быть оказано всяческое вспомоществование. Возможно, какое-нибудь киноателье снимет об этом фильму? Мне думается, кинофильмы — это очень действенный способ направления народного движения, и мы зря им пренебрегаем. Правительство должно придумать, как сделать эту меру, которую вы считаете неоднозначной, популярной в народе.
— Потребуется изменение государственной финансовой росписи и выделение дополнительных ассигнований, — сказал Щегловитов.
— Пока — не надо, — улыбнулся император, — пока у нас подготовительный этап, сбор средств и техническая проработка.
Щегловитов посмотрел на Николая. Он бы счел подлецом любого и сказал об этом открыто, в глаза, кто назвал бы государя неискренним. Государь всегда был искренен и честен — но одновременно невообразимым образом хитер и коварен. Щегловитов не раз задавался вопросом, как может сочетать один человек в себе эти качества? И отвечал себе таким образом, что искренность, вероятно, природная черта государя, а хитрым и коварным его сделала, и не могла не сделать, жизнь властителя крупнейшей страны в мире. Вот и теперь — он был уверен — император искренен в своем желании построить купол, чтобы облегчить жизнь подданных. Но при этом вместо строительства велит ограничиваться одними словами.
— Осмелюсь также предложить вашему величеству дополнительную меру, помимо открытия лиц, — виновато откашлявшись, сказал министр, — последние месяцы департамент полиции получает от своих агентов сведения, что в разных частях города неблагонадежно настроенные элементы — в первую очередь студенчество, но не только, — движимые мыслью о грядущем наступлении эпохи машин, пытаются создать самостоятельных механических людей, а также другие механизмы, далеко не всегда законом допустимые, — в частности, адские машины с самыми разнообразными ухищрениями. Поскольку в качестве движителя в таких механизмах всегда используется заводная пружина от часов и граммофонов, предлагается поставить продажу разного рода аппаратов с такими пружинами под полицейский контроль. Это, конечно, не остановит все преступные изыскания, но существенно сократит их число.
Николай хотел было сказать, что уже получал от департамента полиции такие сведения и полностью поддерживает инициативу своего министра, но вовремя остановился: Щегловитову было бы унизительно узнать, что департамент имеет прямое сношение с государем через его голову. Поэтому он только кивнул и, не желая развивать этой темы, сказал:
— Хорошо.
Щегловитов, несказанно обрадованный, достал из портфеля документы по другим вопросам.
Митрополичий секретарь Иван Осипенко, молодой человек миловидной внешности, как пес у дверей хозяина, сидел на банкетке в небольшом предбаннике Питиримовых покоев в Александро-Невской лавре и ждал возвращения иерарха. Вот внизу хлопнула тяжелая дверь митрополичьего корпуса, и по лестнице зашаркали неуклюжие шаги самого митрополита. Иван встрепенулся, расправил плечи и заранее заулыбался. Когда Питирим, наконец, поднялся на второй этаж, Ваня бросился к нему, подхватывая безвольно падающую с плеч тяжелую шубу.
— Эх, Ваня, Ваня, один ты мне рад, один ты любишь старика, — вздохнул митрополит, запустив свою руку в пышную шевелюру Осипенко, который склонил перед ним свою голову — то ли просто из уважения, то ли для благословения, то ли как раз для того, чтобы доставить хозяину удовольствие погладить его волосы.
Питирим, перекрестившись, зашел в залу. Ваня принес ему папку с бумагами, присланными на подпись. Старик, не открывая ее, положил на стол и сел на оттоманку, опершись рукой о большой валик, служивший подлокотником.
— Сядь, Ваня, ко мне, — сказал он.
Ваня подошел, сел на пол и обхватил руками ноги митрополита.
Так они просидели с полчаса. Питирим молчал, иногда вздыхал и кряхтел, всем своим видом показывая, сколь тяжелые думы его одолевают.
— Беда, Ваня, приключилась, — наконец, сказал он, — жиды походом на нас пошли. На нас с тобой, потому что, кроме тебя, у меня и нет никого. Все отвернулись, Ваня, все.
— Что же, владыко, жиды хотят? — спросил Ваня, глядя снизу вверх на митрополита.
