Рёнгвальд скосил взгляд на тёмную жижу, вылезшую из раны Тура. Вязкая, сероватая, она напоминала тухлые внутренности дохлой рыбы. Воняло точно также. Ромейка, без малейшей брезгливости, собрала жижу в небольшую прозрачную баночку, закрыла ту тугой крышкой и положила в сумку.
Радостно улыбнувшись Рёнгвальду, она что-то бодро сказала, красноречиво указав на пустые бутылки вокруг.
– Эээ, будет спать много, но проснётся, – проговорил Кёль, – Говорит, воды будет просить много. Зелий больше её не пить, и всей сказать. Иначе, говорит, или помереть можно, или дара лишиться.
Рёнгвальд задумчиво поглядел на пленницу. То, смутившись от его пристального взгляда, чуть опустила глаза.
Рёнгвальд сидит, прислонившись спиной к тёплому, прогретому южным солнцем борту драккара Великого князя. Сидит, задумчиво уперев подбородок рукой, приглаживает отросшую за все похода светлую бороду, настороженно разглядывает стоявшие вдалеке ромейские корабли.
Закатное солнце уже давно коснулось горизонта, но до захода светила оставалась ещё пара часов. Рядом, на румах, пустых ящиках, тяжёлых сундуках, а кто просто голых досках палубы – оставшиеся в живых верные Игоревы воеводы. Лица у всех мрачные, насупленные.
– Нореги Хальгу разбиты, – хрипло повторил печальную новость Асмунд.
Весть о разгроме свейского ярла галопом принесли на своих маленьких степных лошадках несколько уцелевших младших печенежских ханов. Копчёные, которые по договору должны были поддержать Хальгу в случае атаки ромеев, просто напросто бросили бывших союзников, едва дело запахло жареным.
Похватав награбленное, они шустро пустились наутёк, разнося по побережью весть о прибытии в провинцию сорокатысячного войска грозных ромейских катафрактов во главе с патрикием Иоанном Куркуасом.
Та часть русов, решивших отправиться на выручку норегам, а заодно пополнить изрядно оскудевшие запасы провианта в византийском городке Винифии, обратно не вернулась. Большой отряд, почти пять сотен умелых хирдманов, вышел из лагеря на рассвете. И вот уже второй день от них нет никаких известий.
Тяжёлая ромейская конница, превосходящая численностью и боевой подготовкой, со слов печенегов встала укреплённым лагерем в паре дней пути от стоянки русов. Киевский князь, едва получив весть, этим же вечером собрал оставшихся верных воевод и устроил совет. Рёнгвальда тоже пригласили, несмотря на то, что человеком Великого князя Киевского он не являлся.
– Уходить надо, воеводы, – прогудел Асмунд, выдержав долгую паузу.
– Оно и понятно, что нужно, – ответил киевскому воеводе князь Плесковский, хмурый крепкий варяг, – Но что-то мне не вериться, что вот они, – кивок на стоявшие вдалеке ромейские корабли, – Нас так просто отпустят.
Все собравшиеся замолчали, посмотрели на Великого князя. Тот, не моргая, глядел на медленно уходящее закатное солнце, и на нависшие над горизонтом хмурые тёмные тучи.
– Чую я, братья, – проговорил Игорь, разглядывая медленно приближающийся шторм, – Ночь дивная будет.
– Плохая, Великий, – возразил тому княжич Белоозерский Руальд, тоже всматриваясь в небо, – К полуночи небо затянет, непогода разыграется! Выходить в такое время в море смерти подобно! Не видно ж ничего, тьма – хоть глаз выколи!
Рёнгвальд чуть слышно усмехнулся. Он уже понял, к чему клонит Великий князь. Игорь холодно посмотрел на княжича. Тот мгновенно стушевался.
– К полуночи, – коротко бросил Великий князь, – И тихо.
Вечером девятого сентября пятнадцатого индикта оставшиеся корабли россов всё также мирно покачивались на морских волнах вблизи берега. Патрикий Феофан, в который раз оглядев суда мерзких язычников-варваров, лишь зло стиснул зубы и сплюнул за борт. От справедливой расправы тавроскифов спасало лишь проклятое мелководье. Если бы не оно, Феофан давно бы уже закончил начатое.
Император Роман Первый Лакапин, владыка Византийской империи, дал чётко понять патрикию – не один корабль россов, будь то драккар, или даже самое мелкое дырявое судно, не должен покинуть побережье.
Ежедневно Феофан получал известия от другого патрикия, Иоанна Куркуаса, умелого полководца и стратега, так удачно разбившего почему-то отделившиеся войско варваров на территории Фракийской провинции.
«Озверев от крови и вседозволенности, варвары беспечно творят беззаконие на великой имперской земле. Кажется мне, что тавроскифы предали огню всё побережье Стена, а из пленных одних они распинали на кресте, других вколачивали в землю, третьих ставили мишенями и расстреливали из луков. Пленным же из священнического сословия они связывают за спиной руки и вгоняют им в голову железные гвозди. Немало они сожгли и святых храмов Божьих. Однако надвигается зима, и у россов заканчивается продовольствие. Беспечные варвары ничего не смыслят в военном деле. Мы с лёгкостью разобьём их разрозненное войско. Да поможет нам Бог!» – писал в одном из своих последних посланий Куркуас.
