- Не видела, - произнесла в отчаянии девушка, и залилась слезами. Она знала, что выдача секрета царицы наверняка чревата смертью.
Лев Фока махнул рукой. Евнух молча сгрёб голую девушку, бросил её на помост, запер ноги в деревянные колодки, так что наружу выходили только ступни ног. Девушка решила умереть, чтобы не подвергаться новым мучениям уже от самой царицы. Палач развёл огонь в очажке со смолой и подставил очажок к пяткам девушки. В подземелье запахло жареным.
- Хватит, - сказал куропалат, - вы и в самом деле испортите товар.
Колодки сняли с ног Роксоланы. Сняли и верёвки с тела. Она продолжала извиваться на помосте.
- Теперь записывай, - приказал Лев Фока другому евнуху с пергаментом и с камышовым пером в руке. И строго Роксолане:
- Царица приказала тебе привести знатного вельможу прямо в спальню?
- Да, - выдавила из себя девушка, стеная и извиваясь.
- И дала указания как его провести?
- Да, - ответила девушка.
- И около часа оставался знатный гость с царицей наедине?
- Да.
- Потом ты получила тайное приказание царицы вывести его незамеченным?
- Да.
- Записывай точно, - опять приказал куропалат евнуху.
И строго Роксолане:
- И с тебя взято было слово, что ты никому и нигде не говорила, кого ты пускала к царице? И ты провожала его уже не в первый раз?
- Нет, нет, - завопила Роксолана. - Это ложь!.. Это… О, боги, пошлите мне смерть.
Лев Фока махнул рукой и евнух-палач взялся на очажок.
- Да, да, да! - закричала в ужасе Роксолана. - Я провожала его уже не один раз…
- Кто он был?
- Он был молодой, красивый вельможа, белое лицо, голубые глаза, рыжая борода…
- Подробно, подробно записывай, - приказал Лев Фока писарю, - потом позовите лекаря, пусть он травами и мазями залечит ей ноги. И пусть это останется втайне от царицы. Подлинник допроса немедленно направить василевсу. Копию - мне.
Куропалат оживился, он был доволен исходом дела. Он заблаговременно предвкушал удовольствие, которое он испытает, докладывая царю о ночных визитах к царице ненавистного Льву Фоке полководца Иоанна Цимисхия.
- А среди евнухов двора, - приказал куропалат, - распространить слух, что рабыня хотела покончить с собой, обожглась и потревожила пальцы… Стража предотвратила её смерть.
Счастливым куропалат вышел из подземелья. Он торопился доигрывать партию в кости, надеясь ещё оттягать у партнёра богатую виллу с прислугой из рабынь и рабов на берегу Босфора.
Придя домой, Цимисхий хорошенько выспался и вспомнил подробности прошедшей ночи с завидным удовольствием. Он замечал и раньше, что царица смотрит на него влюблёнными глазами, но никогда не рискнул бы пойти на сближение с ней, если бы не этот старый ревнивец, который прямо-таки Исходил весь такой свирепой подозрительностью, что даже его, родного племянника, остерегался держать в столице и постарался выдворить на Восток.
- Ну, старая ханжа, - выругался Цимисхий добродушно, - вот я тебе и отомстил за это.
И он заранее тешил себя тем, как станет рассказывать об этом своим верным и близким друзьям, которых почти всех он пригласил сегодня на пирушку. Стол был роскошно сервирован отборными винами и изысканными кушаньями. Но пришло время гостеванья, а ни один не явился. Первый раз в жизни Цимисхий ощутил холодное дыхание надвигающейся катастрофы. Томительное ожидание сменилось тяжёлой тревогой. Сперва он заказал повозку, потом передумал, велел подать паланкин, несомый десятью рабами. Паланкин - это торжественнее и великолепнее. Только цари да особо знатные персоны им пользовались. Он велел проносить себя по фешенебельным и богатым улицам и останавливаться у домов самых близких и сановных друзей. И тут же посылал слугу доложить о своём прибытии. На этот раз даже самый закадычный друг не оказывался дома. А когда на улицах Цимисхий встречал знакомых, то они притворялись, что его не заметили, хотя в другое время почли бы за честь, если бы он одним только кивком головы ответил на их приветствие.
Привыкший испытывать судьбу, и хорошо знающий, что и самые верные друзья иной раз оставляют нас в минуты страшной опасности, он взял, как говорят, быка за рога, и поехал во дворец к самому василевсу. Он был один из немногих, которым позволялось входить в Священные палаты без доклада. Стража знала его, любила его, - он был очень с нею щедр на подачки. Но на этот раз гвардеец, стерегущий ворота во дворец, молча и решительно перегородил мечом дорогу. Цимисхий и сам схватился за меч, намереваясь срезать тому голову. В другой раз он это и сделал бы, но непреклонный вид сурового гвардейца остудил его порыв.
- Немедля доложи василевсу, что его просит принять доместик Востока, - сказал Цимисхий, дрожа от гнева.
Гвардеец удалился, а другой, стоящий на противоположной стороне ворот, подняв меч, держал его готовым к действию. Так ни с кем не поступали, кроме подозрительных лиц и врагов империи. Долго ждал Цимисхий, как самый заурядный чинуша. Наконец дворцовый служитель вышел и бесстрастным голосом сказал:
