Но буквально через день гроза прошла. Анна снова стала приветлива и мила. Она получила главную роль. Причем, благодаря мне. И деньги тут ни причем. Тоскуя в театральном буфете, я неожиданно встретил Войнаровского. Войнаровский, подлец, оказывается, вырос в модного писателя, властителя дум. Его пьесы ставили повсюду. Не читали? Мы выпили за старое. Подошла Анна, я их познакомил. Она долго восторгалась его опусами. Я, шутя, предложил взять Анну на главную роль. Войнаровский без шуток сказал, что обязательно похлопочет об этом. Так и вышло. Анна сияла и рассыпалась в благодарностях. Мы весело проводили время. Правда, все чаще втроем.
Из-за нововведений доходы от фабрики упали, меньше денег стало поступать и ко мне. Это нарушило какие-то планы Анны. Начались первые размолвки. Семья вскоре взяла реванш: от меня потребовали участия в делах. «Раз ты такой умный, что вмешиваешься в работу фабрики, то будь добр взять на себя и часть забот». Из-за свалившихся дел на фабрике ездить в столицу получалось все реже. Я весь извелся от тоски и, честно говоря, от ревности. В конце концов, дебют на поприще семейного бизнеса обернулся фиаско. Я постоянно что-то путал, ссорился со своими дядьками. Они считали, что из за меня рабочие распустились. Инженеры надо мной высокомерно смеялись, мастеровые обворовывали и обсчитывали, рабочие филонили. Больница стала способом избежать работы. И никто не был мне благодарен за мои реформы. В конце концов, я придумал решение: уехать в Вену и взять с собой Анну. Маман я заявил, что еду изучать передовой иностранный опыт, а заодно и подлечиться. Анне отправил страстную телеграмму. И вот я здесь.
13
Повисла пауза. Моя история уперлась в то, о чем рассказывать нельзя. Легкая грусть охватила меня. Как там Анна декламировала: «стучатся опавшие годы, как листья…» Хороший поэт. Как бишь его? Что-то с кухней связано. Надо спросить. В тишине доктор пару раз чмокнул сигарой. Я поймал себя на мысли: а ведь мне полегчало. Тут доктор вскочил и запричитал, что мы заболтались, что сейчас давно должен быть сеанс другого пациента. Я рассыпался в благодарностях, всучил заранее подготовленный конверт с деньгами и вышел из кабинета. В прихожей сидела молодая особа под вуалью. Пока я старательно приспосабливал шляпу на голове, особа усиленно смотрела в другую сторону. Заметив, что я за ней наблюдаю в зеркало, она стала нервно отряхивать и поправлять юбку, показывая белые шелковые чулки. Дверь в кабинет открылась, и девушка поспешила к доктору.
14
Опустошенный исповедью я долго бродил по Вене. Вернулся на квартиру вечером и не говоря ни слова лег спать.
Уснуть не мог. Ни на левом боку, ни на правом. Изматывающая тревога охватила меня. «Перестань ворочаться!» – прошипела Анна. Забавно: когда она увидела, что у нас общая спальня, то не возражала. Я даже удивился. Теперь же, когда мы спим в одной постели, между нами выросла преграда. «Спи, давай! Или тебе надо колыбельную спеть? –и, вложив весь свой актерский талант в сарказм, пропела шепотом, – баю, баюшки, баю, не ложися на краю». Я отвернулся и притворился спящим. Колыбельная продолжила звучать в голове: «Придет серенький волчок и укусит за бочок!» Фраза повторялась снова и снова, как юла, которую постоянно кто-то раскручивает. «Придет серенький волчок и укусит за бочок!» «Придет серенький волчок и укусит за бочок!» «Придет серенький волчок и укусит за бочок!»
На следующий день я шел на сеанс к доктору весь разбитый, с красными от бессонницы глазами. По дороге заскочил на почту. На мое имя пришла телеграмма. «Спасибо поздравление именинами точка вот как любишь точка деньги выслала банк тот же точка надеюсь доктор хорош точка мама». Меня как обухом по голове стукнуло: «Черт! Я забыл про ее именины! Черт! Как я мог забыть! Вместо этого просто потребовал денег! Падонок!» Чувство вины добавилось к моему багажу неприятностей. Я и так еле тащил этот багаж, теперь и вовсе встал, как придавленная кляча.
15
