Но я снова уже был в «Потоке». Людское, зрительское внимание уже наполняло меня. Они хотели слушать. Они хотели смотреть. Они хотели видеть. А я хотел им показать.
И я бросил маленький водяной шарик, изображавший семечко, вперёд, в толпу, заставив её чуть-чуть расступиться, образовать круг пустого пространства с пару метров диаметром.
Бросил и начал петь.
— Manches sollte, manches nicht
Wir sehen, doch sind wir blind
Wir werfen Schatten ohne Licht
Nach uns wird es vorher geben… — а в центре круга, образованного расступившейся толпой, треснул маленкий «камешек», и из него появился росточек, который начал вгрызаться в камни корнями и стремиться своими листиками-веточками к тёмному ночному небу, будучи подсвечен вместо лучей солнца, лучами прожекторов.
Я пел. Музыка звучала. Слова лились, а росточек рос. Он вытягивался, ветвился, становился больше, больше и больше. Выше.
Его структура усложнялась. Постепенно становилось очевидно, что это маленькое деревце. Ветвящееся и зеленеющее листвой.
Листвой, которую оно вырастило и сбросило. Один раз, затем второй, третий…
Оно становилось всё больше. Тянулось всё выше. Оно не останавливалось.
Его кора грубела. Его ствол становился толще. Корни уходили в землю глубже. Оно поднималось к небу.
И круг на площади уже не был двухметровым, его диаметр давно перевалил за десяток метров, а дерево продолжало расти.
А я пел. А ребята играли. А музыка звучала. Песня тянулась.
Дерево было уже огромным. Оно своей кроной накрывало всю эту площадь. Всех зрителей. Оно ветвилось, ветви переплетались. Листва дрожала на несуществующем ветру…
Я пел. Музыка звучала. Песня тянулась…
Но вот, начался последний куплет. И дерево… умерло.
С него облетела вся листва. Отшелушилась и осыпалась вся кора. Его голые гладкие ветви и голый ствол резали взгляд своей мертвенностью…
Дерево посреди площади стояло мёртвым, но не сдавшимся, всё ещё крепким гигантом.
А я… пел про время. Про его непостижимость. Про его силу, жестокость и неодолимость. И дерево… начало сдаваться времени.
Его только что крепкий и мощный ствол, его острые голые ветви, блестевшие в свете софитов, словно сталь… начали сыпаться пылью. Песком времени, который уносил вдаль невидимый, несуществующий ветер…
Сперва самые кончики самых тонких ветвей, затем их серединки. Затем ветви крупнее…
Я пел. А потоки песка, уносимые временем в пустоту, становились больше и мощнее…
К моменту, как мои слова закончились, а музыка прозвучала ещё несколько секунд, постепенно затихая… на площади уже не осталось ничего, что могло бы напомнить о том, что здесь стояло только что огромное дерево, накрывавшее своими ветвями и листвой целую площадь…
Время беспощадно. Его пески унесут и занесут всё и всех. Нет никого и ничего, что могло бы ему противиться. Проходит всё. Совершенно всё…
Дерево… и песок… не было ни дерева, ни песка. Всё это создано было мной из воды. Просто, разная мутность в разных местах. Разная плотность. Игра света и тени. Одна лишь Вода — а как натурально получилось. Сам даже впечатлился.
Проходит всё. И все…
И лишь я уйду в новую темноту под мрачное ошарашенное молчание толпы, чтобы с новым «рассветом» возродиться в своём прежнем виде: в штанах, тяжёлых ботинках и подтяжках. С гитарой и перед микрофоном.
А над площадью, разрывали воздух звуки синтезатора, предвещавшие взрыв «Feuer Frei!».
Взрыв ударных совпал с выплеском огромных струй огня в ночное небо над площадью.
Музыка принялась бить наотмашь по собравшимся внизу людям, а на сцене, за сценой, над сценой творилась огненно-световая феерия, описывать которую не хватит никаких слов.
Я бегал по сцене. Я прыгал, трясся, как в падучем припадке. Я орал своё «Бэнг! Бэнг!». Захар заходился на ударных. Толпа внизу неистовствовала.
Ну, «Feuer Frei!», есть «Feuer Frei!». Что тут ещё можно сказать? Её надо просто слушать, под неё надо прыгать, под неё надо орать. Толпа внизу и делала всё это. Старательно, с самоотдачей и с удовольствием.
Блин, мне казалось, что не хватит воздуха, пока я неистовствовал на сцене. Я пять или шесть раз успел сорвать голос и восстановить повреждение, вернув возможность петь дальше… В конце ещё и микрофон укусил самым натуральным буквальным образом. Отгрыз половину концертного металлического хромированного микрофона!
Ещё какие-то слова нужны, чтобы описать состояние моей «крыши» к концу этого трека?
Думаю, нет.
Но время милосердно и жестоко одновременно. Песня закончилась. Музыка затихла. Свет медленно погас, погружая в темноту сцену и площадь.
Мне принесли новый микрофон. Накинули на плечи какую-то кожаную рвань, служащую для придания образу законченности, и вот уже снова надо петь.
И я пою, дурея от направленного на меня внимания.
Медленно и тяжеловесно, с хрипа, с шёпота начиная.
— Nun, liebe Kinder, gebt fein Acht.
Ich bin die Stimme aus dem Kissen.
Ich hab' euch etwas mitgebracht.
Hab' es aus meiner Brust gerissen… — пробиваясь голосом через тишину и начальные такты в полной темноте. В этот раз, не было светлого пятна даже на мне самом.
А звуки будоражили нервы.
