– Почему же пешком, боярин? Лошадка вон стоит, дожидается. Ты верхом, а я уж как-нибудь доберусь. Эка невидаль, двадцать верст! Доберусь! От свата, помню, добирался, двадцать пять верст шел.
– Околеешь ведь. Вон стужа какая! Ладно, ко мне коня, отсюдова недалече деревенька есть, сани попросим, а потом и дальше в путь.
– Хорошо, боярин. Хорошо, я мигом! – весело суетился возница. – Ступай на спину. Ничего, я удержу, это я с виду такой хлипкий, а сам я крепок!
Боярин, подобрав шубу, осторожно наступил на узкую спину возницы, словно пробуя ее на крепость, как рыбак пробует дно лодки, стоящей в воде, а потом закинул ногу на вороного.
– Коня держи, коня! Уйдет ведь! – серчал Ушатый.
– А я держу, боярин, он подле меня, шагу не ступит!
– Тьфу ты, черт! В сугроб опять едва не опрокинул! Ладно, поспешай давай!
Иван Ушатый легонько пнул коня, и вороной, как танцор перед девками, осторожно и грациозно поднял ногу, решаясь на первый шаг.
– А я поспешаю, боярин, поспешаю! – глубоко проваливаясь в рыхлый снег, говорил возница.
Деревенька с черными закопченными трубами оказалась неподалеку – версту проехать. Ушатый остановил жеребца около крепкого сруба с большим двором и крепкими воротами. Стукнув кулаком в дверь, заорал:
– Эй, хозяин! Гостей встречай!
Забрехала хрипло собака и враз умолкла, пристыженная громким окриком. Кто-то уверенно распоряжался во дворе:
– Ну, что пасть раззявил?! Иди открывай! Не слышишь, гость к нам!
Вслед за этим брякнул засов, нарушив ржавым скрежетом морозную тишь, и дверь отворилась.
– Мать моя! – хлопнул рукавицами молоденький паренек. – Никак ли боярин к нам! Батя, боярин к нам! Проходь, боярин, проходь. Застыл небось на морозе?
Из-за спины парня выплыл мужик с широченной, в полгруди, бородой.
– Чей холоп? – ступил во двор боярин.
Мужик поклонился боярину, в густой бороде искрились снежинки, которые тотчас растаяли, превратившись в блестящие капельки.
– А мы не холопы, – достойно отвечал мужик, – мы люди великого князя. Ему и служим. Что встал?! – крикнул мужик на отрока, который, очевидно, приходился ему сыном. – Прими шубейку у боярина.
Ушатый с возницей вошли в сени. В доме было натоплено, по всему видать, хозяин дров не жалел, в просторной горнице уютно потрескивала лучина.
– Прошу, батюшка, проходи, – в самые ноги поклонилась боярину хозяйка – баба лет тридцати пяти.
– Хлеб на стол и молоко, – уверенно распоряжался хозяин дома. Было видно, что здесь его слово – закон.
Стол быстро накрыли: поставили щи, пироги, в блюдах квашеную капусту, в крынках – молоко, сметану.
Боярин почувствовал, что в дороге проголодался изрядно, и, благословясь, взял ложку, не спеша стал хлебать наваристые щи.
– Как тебя звать-то? – спросил боярин, слизывая с губ приставшую капусту.
– Георгием.
– А по отчеству как величать?
– Иванович… – крякнул от удовольствия мужик.
– Баба твоя вкусные щи готовит, Георгий Иванович. – Боярин отправил в рот очередную ложку горячих щей.
– На то она мастерица, – заулыбался Георгий Иванович. – Бабу-то, как коня, выбирать нужно. Присмотришься поначалу, какая она хозяйка. Ежели хорошо готовит, выходит, и хозяйкой доброй будет.
– А князя своего любишь? – вдруг неожиданно поинтересовался Иван Ушатый, макая ломоть хлеба в густую сметану.
– Князя-то… Василия Васильевича? – переспросил Георгий Иванович и замолчал, глубоко задумавшись: было видно, что вопрос этот для него не праздный и требовал сосредоточенности. – Господин он мне. Мы, чернь, – что псы, своему хозяину должны быть верны. А любовь – это дело бабье!
Ушатый доел щи, совсем по-мужицки облизал ложку и бросил ее на стол. Она радостно заплясала и успокоилась под ласковой ладонью хозяйки. Боярин взял стакан кислого вина и выпил его до донышка.
Разговор получался любопытный. Мужик не из простых, с хитрецой, тем интереснее с ним беседовать.
– А воевать-то за великого князя пожелаешь?
– Пойдешь, куда денешься, – вздохнул мужик. – Только это не от большой любви, оторвут от сохи – и в дружину. Здесь у нас всюду поговаривают, будто бы великий князь всю Русь татарам отдал. Хану казанскому – Москву! И не припомнить ведь такого, чтобы великий князь в полоне был. Может, он там и басурманову веру принял? А кто знает! И теперь уже трудно сказать, чьи же мы холопы – великого князя или басурмана казанского. И ладно бы только эта беда, так ведь князья норовят и между собой побраниться. А ведь братья! В народе как говорят? Если брата любишь, то и Бога любишь. Стало быть, не чтят князья Бога, ежели друг на дружку войной идут.
Боярин Ушатый хмыкнул, трудно было возражать этой мужицкой правде, и не только потому, что состояла она из простых и понятных слов, подогнана и прочна, как бревна в добротном срубе, но еще и потому, что вез он князю тверскому от Дмитрия Шемяки послание. И быть может, завтра этому мужику предстоит встать под знамена.
А мужик меж тем продолжал:
