Василий Васильевич II Тёмный был внуком Дмитрия Донского и получил московский стол по завещанию своего отца. Он был вынужден бороться со своими двоюродными братьями Дмитрием Шемякой и Василием Косым, которые не хотели признавать его законных прав на великое княжение. Но даже предательски ослеплённый, он не отказался от своего предназначения, мудрым правлением завоевав симпатии многих русских людей.Новый роман молодого писателя Евгения Сухова рассказывает о великом князе Московском Василии II Васильевиче, прозванном Тёмным.
Зима в том году стояла лютая. Недаром в народе месяц декабрь называют — студень. Снег едва прикрыл замерзшую почву, и она огромными плешинами проступала в бору. Сильные морозы изукрасили её многочисленными трещинами, и земля, бесстыдно раскинув напоказ своё неприкрытое тело, с нетерпением ожидала снежного покрова, который укутает её в мягкое снежное одеяло. Ветер между тем становился всё сильнее и яростнее: заковал, словно колодника, и быструю глубокую речушку. Она замедлила своё стремительное течение у деревни, где по весне широко разливалась, подступая прямо к плетням огородов.
Ждали в деревне снег с той неистовостью, с какой пахарь молит в жару о благодатном ливне: ведь он зерно напоит, стало быть, и хлеб уродится. А снега всё не было, задержался где-то, родимый. Укрыл бы он белым пухом землю потеплее, сберёг семена, брошенные щедрой рукой в землю по осени.
Дошли наконец до Господа людские мольбы, и снег повалил мягкими хлопьями ранним утром в Варварин день. Он сразу приодел в белое поле, лес, реку; и одинокая сосна, что стояла на самом краю опушки, походила на невесту, надевшую фату. Уже навалилась темень, а снег всё падал. Он казался праздничным, лежал нетронутым и непорочным в своей белизне. Быть ему таким до следующего утра, а уже потом его растопчут идущие по воду бабы и спешащие за дровами в лес мужики. Примнут его бесшабашные ребятишки. А из окон иной раз выглянет довольное лицо хозяина: снег-то всегда к добру — весной землицу водой насытит, а она уже потом не обидит христианина.
Рассвет наступал незаметно: поначалу ночь таинственно скрывала крепко слаженные избы, словно прятала беглеца, а потом очертания домов проступили отчётливее — так бывает, когда от кострища поднимается ядовитая жёлтая дымка. И вот уже из тёмного плена освободился лес, замерзшая река, а в версте от деревеньки на дороге появилась горстка всадников.
— Государь, ты плащ бы накинул. Снег-то какой валит, — заботливо подсказал Василию[1] воевода Плещеев. — Пока доберёмся, вымокнешь совсем.
Снег ложился на реку, словно хотел уберечь прозрачную замерзшую гладь от дурного глаза, и там, где она широко разливалась, напоминала ровное поле. Вот туда и ехал князь, сокращая себе путь до Кремля. Сбоку оставалась деревенька, избы которой курились белым дымом, и он стлался над землёй петляющей полосой. Следом за Василием, шаг в шаг, поспешала дюжина всадников.
Князь не ответил. Молчал, словно обет дал. Губы его сжались — видно, дума одолела крепкая, и сейчас Василий напоминал деда — Дмитрия Донского: то же движение губ, тот же упрямый подбородок и молчун точно такой же. Бывало, Дмитрий Иванович за всю дорогу и слова не обронит, а ежели скажет, то будто самоцветами одарит.
Боярин подметил, что Василий Васильевич за минувший год подрос и окреп. Стукнуло князю едва шестнадцать, а уже шесть лет, как стал великим московским князем. Рано повзрослел Василий, ему бы ещё в лесу с девицами хороводы водить, через кострища лихо сигать, а он вот соколиную охоту выбрал. По-княжески!
Сокольник ехал подле князя, такой же молоденький, как и сам Василий, вертел из стороны в сторону головой. На руке сокольника, вцепившись когтями в кожаную перчатку, сидел ястреб. На маленькой хищной головке — красный клобучок, надетый на самые глаза, потому птица и напоминала праведного монаха. Ястреб не дремал, иногда он слегка приподнимал крылья, показывая свою готовность воспарить под облака, чтобы потом камнем упасть на землю и рвать мягкую горячую плоть своей жертвы.
Кони усердно топтали снежный ковёр, и белые слипшиеся комья весело разлетались по сторонам из-под копыт. Князь московский, видно обременённый излишней опекой боярина, поддал в бока жеребцу шпорами, и тот вынес его на крутой берег реки. Вдруг из-под ивы, печально склонившейся над рекой, выскочил русак. С него ещё не успела слезть старая шерсть, и сейчас он выделялся на снегу серым упругим комком.
— Заяц! — совсем по-ребячьи вскричал князь Василий, и боярин поверил, что князю всего лишь шестнадцать лет. Вот даже восторг удержать не может, заорал, как посадский мальчишка: — Пускай скорее! Пускай ястреба!
Сокольник тотчас снял клобучок с головы птицы, но ястреб, видно до конца ещё не осознавший своего освобождения, медлил. А когда рука нетерпеливо дрогнула, подбрасывая его вверх, ястреб понял, что он свободен. И воспарил. Русак, зарываясь лапами в рыхлый снег, суетливо петлял по реке. Ястреб взмыл высоко, словно примеривался, по силам ли добыча, — только чёрная точка виднелась на светлом небе. И когда заяц уже поверил в спасение, с высоты на него упал ястреб.
Птица яростно разрывала крючковатым клювом плоть, а тонкий писк жертвы ещё более сердил ястреба. И когда клюв разодрал гортань, окрасив снег в алый цвет, заяц успокоился, смиренно уставившись открытым глазом в своего обидчика. Ястреб же всё терзал свою жертву, проникая всё глубже внутрь хищным клювом.
