Здесь все оставалось так же, как было при первом игумене – Сергии Радонежском: посредине монастырского двора стоял Успенский собор, который хороводом обступали стены. Немного в стороне ютились кельи монахов, их крыши возвышались над крепостными стенами.
Ворота были распахнуты – игумен дожидался великого московского князя.
– Стало быть, Василия в Москве нет, – торжествовал Шемяка.
– Нет, государь, – охотно отвечал чернец. – К Троице поехал на богомолье, все грех свой поганый никак замолить не может.
– Сколько он там пробудет?
– Видать, неделю. Игумен как узнал об том, так сразу за тобой велел ехать. Вся наша братия против великого князя вооружилась. А с нами и князья и бояре московские. Езжай, Дмитрий Юрьевич, в стольный град, ждем тебя, как отца родного!
Дмитрию Шемяке вскочить бы да бежать в Москву как есть в одних портках, однако он не торопится: помолчал малость, а потом еще спросил:
– Великие княгини где? Тетка моя Софья и жена Василия?
– В Москве остались, – прошипел зло чернец. – Из терема своего и шага не желают ступить. Но то не помеха тебе, князь. Все мы, как один, за тебя живот положим!
Все не торопится Дмитрий Юрьевич, чего-то ждет.
– Ивану Андреевичу Можайскому отправили весть?
– Отправили, – живо отвечал чернец. – Я-то к тебе поехал, а схимник Григорий – к князю Ивану.
– Хорошо, – проговорил Дмитрий, как будто себя уговаривал. – Еду я!
Вот он, его час! Эх, кабы не упрямство батюшки (земля ему пухом!), давно сидел бы на великокняжеском столе. А Васька Московский, как холоп дворовый, его слова бы дожидался. Видно, есть на земле правда. Вот сегодня он въедет в стольный город не князем Угличским, а московским государем.
– Посох мне! – сказал Шемяка.
Тотчас рында исполнил его приказание.
Дмитрий не хотел въезжать в Москву с боевым топором, как золотоордынский мурза. Он вернется в стольный город с княжеским жезлом в руках, как хозяин.
– Пускай приготовят мне серого жеребца и украсят его праздничной попоной! – распорядился князь. – Я выезжаю немедленно.
Дмитрий Шемяка поднялся со стула. Казалось, сейчас он стал выше ростом – час назад был еще галицким князем, а поднялся государем Московским. Плащ бы нацепить походный да застегнуть его золотой брошью, да уж ладно, не на сечу еду, а на великое княжение.
Рында уже подавал Дмитрию шапку и согнулся на сей раз ниже обычного, понимая, что клонится перед московским князем.
Хоть и прозван февраль вьюговеем, но в этот год он оказался как никогда безмятежным – в дикой сатанинской пляске не дует ветер, и метель не бросает в лицо колючие хлопья снега. Тихим был месяц в эту зиму и напоминал робкую невестку в доме сурового свекра. Год выдался малоснежным, только едва присыпал смерзшие комья земли и на том успокоился. Но в этот день неожиданно пошел снег, он валил так густо, что казался белой стеной. Видимо, чувствовал за собой вьюговей грех, вот оттого и укрыл снегом поля, лес и крыши домов.
У Москвы-реки Шемяка увидел полынью, от которой по кривой и утоптанной тропинке, что гуси за вожаком, шли бабы с коромыслами и ведрами, доверху наполненными студеной водой, которая выплескивалась прямо на заснеженную тропу. «Примета хорошая», – улыбнулся князь.
И тут Шемяка остановился. А по себе ли шапку меришь? Быть может, она тяжела, пригнет, не распрямит спину, а сделает ее сутулой. Не лучше ли быть первым среди удельных князей, чем московским государем по мятежному хотению?
– Вперед! – позвал за собой Шемяка, отметая в сторону последние сомнения.
«Чем ты хуже Васьки? – думал Дмитрий. – Разве в твоих жилах иная кровь, чем у остальных Рюриковичей?» И конь, понимая своего седока, галопом мчался к кремлевским воротам.
– Мать твою, врата закрывают! – услышал князь голос боярина Ушатого. – Пускать не хотят!
Вскинул конь крупную голову, явно обиженный за седока, и застыл, закусив удила.
– Открывай! – что есть силы орал Ушатый. – Дмитрий Юрьевич к тетке своей пожаловал, к великой княгине Софье!
– Вот она и велела его взашей гнать! – ответил вратник, высунув голову. – Пусть в Галич свой едет, там ему место! И великий князь Василий Васильевич наказывал никого не впускать!
– Ты что, за басурман нас принимаешь? – грозно спросил Дмитрий Юрьевич. – Или не видишь, кто перед тобой?!
Вратник ерепенился:
– Чем же вы лучше басурман? На великого князя напраслину наводите.
Смолчать бы вратнику – князь перед ним! Да разве утерпится, если вся Москва на тебя смотрит.
Вырвал Дмитрий самострел у рынды и пустил стрелу в дерзкого. Острое жало пробило толстые пластины, попало в самое сердце.
– Открывайте врата! – кричал князь.
– Почему князя у ворот томите? – услышал Шемяка грозный голос тысяцкого. – Виданное ли дело, брата Василия Васильевича в дом не пущать! Открывай ворота, да пошире!
Великое княжение не выпрашивают с протянутой рукой, это не милостыня, его забирают по праву сильнейшего. Если Василий вернул себе великое княжение силой, то почему так же силой не отнять его!
Ворота отворились, и скрип их – словно вздох усталой души, хотели бы они знать, кого впустили, гостя или хозяина московского.
