Хмуро и молча провожал город своего князя. Белоснежный жеребец ярко выделялся на фоне наступающих сумерек. Ярко-синий плащ, казался частичкой неба, что упала на широкие мужские плечи. Прямая спина, гордо посаженная голова с венцом, что тускло сиял в густых темных волосах – любили миргородцы князя, хоть и уважали за крутой нрав. А сейчас сочувственно и с тревогой смотрели вслед. Хотя кое-кто глядел в сторону валорского лагеря, сердито сжимая губы и кулаки. У-у-у, морда душегубская! Только попадись под руку.
Как и обещал, Велеслав выехал из ворот города один, не оглядываясь. Ехал навстречу закатному солнцу, что сердито окрашивало серые тучи в зловещий кроваво-красный цвет.
Горожане, посвященные в происходящее нужными слухами, были целиком на стороне своего правителя. Многие горячие головы рвались даже пойти вслед и показать этой «морде валорской» небо с овчинку. Виданное ли дело – князю отказывать? И чем не по нраву пришелся? Чего удумал тать иноземный? Люди со двора княжьего сказывают, что невеста наша – девка скромная, хоть и красивая до одури. Значит не она ногами топает. Хотя желание девушки в женитьбе дело последнее – все одно, радостно, что она нос от «нашего» не воротит. Вроде даже и любовь меж ними случилась, да оно и не удивительно – эвон князь видный какой! Баяли, что сама княгиня Дивляна ее приняла тепло и по-матерински. Получается, что все хорошо складывалось, а тут эвон, нарисовался! Папаша злобный, хочет наш Миргород без веселой свадьбы и наследников оставить! Да мы его...!
Армия валорская отступила от городских стен и встала в полях, подалее, чтоб не мешать торговому и ремесленному люду. И не злить понапрасну горожан. Но лагерь разбили по всем военным правилам – с низким ощетинившимся наружу частоколом и дозорными.
Подъехавшего князя пропустили внутрь без промедления. Воины внутри провожали его глазами, уважительно цокая, смелость у валоров ценилась более всего. Стражники поглядывали на всадника настороженно, но проводили до второго – внутреннего, более охраняемого лагеря. Там на входе его ждал старший среди бейлюков. Тот, кто привез приглашение кагана.
- Долгих лет, тебе князь, - поприветствовал воин, кланяясь.
- И тебе здравия, Ришад, - кивнул он пешему воину. В глазах того мелькнуло удивление, что его имя запомнили, но тем не менее он уважительно поклонился. Одет был также как и утром, разве только богатые наручи и пояс выдавали в нем не последнего в армии кагана.
Подхватив под уздцы коня, Ришад повел его вглубь лагеря. Здесь было не в пример чище, воины сновали в добротной дорогой одежде. Кругом царил идеальный порядок, насколько он может быть в походных условиях. Чем ближе подходили к центру, тем безлюднее становилось – лишний раз на глаза правителя никто не хотел попадать. Да и холодно было на дворе, дождь вперемешку с ледяной крошкой сыпал с неба.
К шатру кагана, раскинувшему хищные черные крылья в центре, вел настил из свежесрубленных досок. При нынешней погоде – незаменимое дело, чтоб по колено в грязь не провалиться.
Перед входом в шатер стояли два огромных стражника с копьями и в полном боевом облачении. Велеслав неторопливо спешился. Охранники покосились на меч князя, но Ришад отрицательно мотнул головой, и они смолчали. Да и не отдал бы он им оружие, даже если бы рискнули попросить. Провожатый откинул расшитый войлочный полог и сделал приглашающий жест. Пора. Сейчас все и решится.
Не колеблясь, князь переступил порог. Теплый воздух пахнул в лицо, вызывав оторопь. В шатре было почти жарко от нескольких жаровен с алеющими злыми всполохами углями. Так вот в кого Тами такая мерзлячка! У дальней стены стоял поблескивающий в лучах многочисленных светильников золотой, украшенный резьбой и каменьями трон. На нем восседал еще не старый мужчина с неприятно-надменным лицом. Высокая массивная золотая корона, казалось ничуть его не тяготила. Поверх лежал традиционный плат благородного голубого оттенка. Массивные золотые украшения опускались на грудь, смешиваясь с золотым узором богато расшитых одежд.
Аромат курильниц слабо щекотал ноздри чем-то теплым, уютным, заставляя забыть про царящую за пологом сырость и холод.
Каган был не молод, но все еще крепок. Смуглое хищное лицо со шрамами и с переломанным носом говорило о том, что он не чурался участвовать в битвах самолично. Короткая седая борода не скрывала мощного упрямого подбородка. Но глаза – холодные безжалостные глаза, словно выцветшее небо, не сулили ничего хорошего. С этой ледяной же невозмутимостью он посылал как в бой, так и на казнь. А улыбка, казалось, никогда не трогала крепко сжатые губы.
«Неужели Тами его дочь?» - мелькнуло в голове у князя. Ведь ничем не похожа нежная девочка на этот кусок равнодушного камня.
Но раздумывать было некогда.
