– Да полно тебе! Пусть он самый расхороший, ехать-то мне с ним зачем?
Мария, уже раздетая, быстро обтёрлась мокрой губкой с душистой водкой и, накинув батистовый халатец, побежала одеваться. Когда выходила, ни Нины, ни пана Вацлава не было.
– Занятно, – сказала она самой себе, – как Нина за него хлопочет. Что-то они с этой прогулкой затеяли, не иначе.
Варенька при виде Марии удивилась.
– А я Нину жду, она сказала, что вместо тебя будет.
Она сидела в царской гостиной с уже сложенным в корзинку рукоделием, готовая уходить.
– Нет, я сама буду, – сказала Мария, окинув себя взглядом в зеркале – всё ли в порядке, одевалась-то впопыхах.
– Ну, тогда я ещё посижу.
Варенька достала из корзинки пяльцы и принялась вдевать в иглу пунцовую нитку.
– А зачем ты с ней уговаривалась?
– Да не уговаривалась я! Это всё она сама придумала. Шидловский меня перед дверьми ждал после прогулки и звал кататься. А Нина тут сразу – подменю, мол. Видно, сговорились они. Да смешно так – кто ж с одной прогулки на другую сразу едет?
– Ух ты! – восторженно прошептала Варенька.
У неё округлились глаза, потом взгляд сделался отсутствующим, она углубилась в вышиванье, губы зашевелились.
– Теперь будет соображать и прикидывать, у кого какие умыслы и нет ли каких подвохов, – хихикнула про себя Мария.
Взошёл царь об руку с Шереметевым. Фрейлины резво поднялись с кресел, закачали пышными юбками, приседая.
– Да сидите, – махнул рукой Пётр, – я к Катерине Алексеевне. А господин майор вот пусть у вас побудет, пока мне не надобен.
Шереметев робко подсел. Он был в белом шёлковом камзоле с белой же стеклярусной вышивкой, на белых башмаках переливались самоцветные пряжки. Мария мысленно сравнила его с собой, одевавшейся впопыхах и не больно нарядной.
Михаил, между тем, смущался, а когда поднимал на неё глаза, смотрел так, что ей становилось неловко. Вареньку он будто и вовсе не замечал, и она многозначительно пихнула Марию в бок локотком, так же как пихала при взглядах Шереметева-отца.
– Господи, – наконец, дошло до Марии, – он же на меня как на невесту смотрит! Как же поправить это?
Умница Варенька, видя их обоюдное замешательство, начала разговор. Спросила об армии, о погоде в южных землях, и беседа наладилась.
– А турок вы видели? – спрашивала она азартно.
– Нет, Варвара Андревна, с турками не встречались. Армия ведь и к Днестру ещё не подошла. Вот с татарами стычки были. Они горазды обозы грабить. Но в бой не вступают: налетят тучей, визжат, хватают, что могут – и бежать. Кони у них резвые, догнать трудно, и неприхотливы очень – едят колючки, быльё, ветки даже. Наши же лошади в степи устают сильно и резвость теряют.
Шереметев рассказывал всё это уже по второму разу – первый раз на прогулке – но нетерпенья не проявлял, напротив, улыбался.
За обедом Михаила между ними посадили. С другой стороны стола Марию жёг взглядом пан Вацлав, и по временам останавливались на ней деланно равнодушные глаза пана Тадеуша. Вареньку это всё очень занимало.
Вечером опять была музыка и, на радость Марии, с танцами. Не бал, а как объявила хозяйка, домашний музыкальный вечер, и гостей не особенно много.
Мария с удовольствием подала руку Шереметеву, и они пустились скользить по паркету, как тогда в Москве, и также как тогда, весь вечер протанцевали вместе. На Марии было её любимое бледно-голубое платье. Она чувствовала лёгкость и ловкость во всём теле, особенно в ногах. Михаил вёл её точно в лад музыке. Словом, только в конце вечера она вспомнила о своём решении быть с Шереметевым похолоднее, чтобы не давать ему напрасных надежд.
Так что, когда лакей передал ей просьбу старшего конюха зайти к нему, она отклонила намерение Михаила её проводить и пошла одна. Просьба конюха её не удивила – Зорька утром немного прихрамывала. Правда, не ко времени, но откуда ж конюху барские дела знать.
Так рассуждала она про себя, проходя темноватым коридором, когда на её лицо упал шёлковый платок, тут же плотно стянувшийся, а саму её подхватили и понесли сразу несколько пар рук. Она попробовала сопротивляться, но держали крепко, и она быстро оказалась в карете, тут же поехавшей вскачь.
Глаза у неё были завязаны, да и дышать этот платок мешал, поэтому, как только её положили на сиденье кареты, она подняла руки, чтобы освободить лицо. Тут же её запястья были взяты широкими мужскими ладонями и опущены вниз.
– Кто вы, сударь, и что значит всё это? – попыталась она спросить, но из-под плотной повязки раздалось лишь мычание.
Спутник её молчал. А может, их тут несколько было? Так ехали довольно долго. Мария пробовала возиться на сиденье, как бы устраиваясь поудобнее – в этом ей не препятствовали. Но как только она пробовала освободиться от платка на лице или нащупать дверцу кареты, её руки немедленно заключались в жёсткий плен.
Наконец карета встала, открылась дверца, но выйти Марии не дали – опять понесли. Нёс уже один человек, так что она от души побрыкалась. Свободы это, правда, ей не принесло, но хоть излила немного свой гнев, который не могла выразить словами.
