Голоса прыгали под тесными сводами. Замерший у стены тощий очнулся. Обвел растерянным взглядом двух мертвых товарищей, ножи на каменном полу, стоящую женщину с камнем в руках. Переведя глаза на оскаленный рот Ахатты, визгнул коротко и, заскулив, шмыгнул в дальний угол пещеры. Все так же поскуливая, продрался в узкий лаз, перекрыв свет, и исчез, только неясный топот и жалобные вскрики слышались, удаляясь. А потом все смолкло. Хаидэ выронила камень. Шагнула к подруге, протягивая руку в успокаивающем жесте. Открыла рот, собираясь что-то сказать, но не было ни слов, ни голоса. Ахатта по-прежнему стоя на коленях, покачивалась туловищем, вздергивала голову, скаля белые, страшные в полумраке зубы. Мертво блестели темные глаза на лице, пылающем румянцем.
- Не подходи... ко мне...
- Ахи...
- Дочь змеи... жаба... рыжая похотливая кобылица... отняла мою добычу...
В горле Ахатты рождалось клокочущее рычание, слова, продираясь через него, были спутаны и невнятны, и по мокрой спине Хаидэ пробежал холодок страха.
- Ахи... Крючок! Это же я! - сделав еще один маленький шаг, застыла, боясь звериного прыжка женщины, стоящей перед ней на четвереньках. И вдруг, выбирая из головы то, что память в страхе вытолкнула на поверхность, тихонько запела неровным, спотыкающимся голосом. Слова песни, что Исма подарил своей Ахи, когда брал ее в жены.
"Мать всех трав и дочь облаков, щеки твои светом ночи... Ахи... Это же я, Ахи... Помнишь? - Нет тебя лучше. Ахатта. Мира большая змея, голос степи, запах грозы и в ладонях зерно"...
Клокотание в горле Ахатты затихло. Она перестала раскачиваться и, провезя руками по земле, царапая их каменной крошкой, села на пятки, прислушиваясь. Хаидэ, не переставая петь, содрогнулась: лицо Ахатты приобретало внимательное выражение, такое, как бывает у обезьяны в зверинце, когда та раздумывает - протянуть старческую ручку за орехом или спрятать кулачок за спину.
Но песня длилась, и Ахатта, вздохнув, села на землю, устало опуская голову. Длинные волосы, свешиваясь, равнодушно накрыли распухшее лицо мужчины, лежащего рядом. Хаидэ бережно положила руку на темный затылок.
- Пойдем, Ахи, вставай.
- Ты видишь. Я - смерть, - сказал из-под волос усталый голос, - ты оставь меня. Я тут, буду.
- Нет.
- Пока не умру. И все...
- Твой сын, Крючок, - напомнила княгиня, продолжая гладить склоненную голову.
В пещере снова стало тихо. Казалось, пришло и кончилось лето, проплыла за пределами каменного мешка осень, вступая в стылую зиму зябкими ногами, а сидящая Ахатта все молчала. Но вот она подняла исцарапанную руку, неуверенно подала ее Хаидэ, уцепилась, поднимаясь. И встала, покачиваясь. Княгиня обхватила ее за талию, прижимая к себе.
- Пойдем.
Обходя подальше мертвых мужчин, Хаидэ помогла Ахатте выбраться из пещеры. Песок горел красным в свете уходящего солнца, и Хаидэ остановилась, увидев напряженную черную фигуру перед входом.
- Лой?
- Госпожа. Вас не было долго. И я...
Он старательно отворачивался, пряча глаза, чтоб не смотреть на низкий вход и на молчащую Ахатту. А Хаидэ пристально смотрела на него, пытаясь понять, что видел черный раб.
- Принеси нам одежду, Лой. Солнце садится.
Раб поспешно убежал к смятому засыпанному песком покрывалу и, подобрав хитон хозяйки и хламиду больной, вернулся, держа вещи на вытянутых руках. Хаидэ закутала подругу, быстро оделась сама, застегивая пряжки дрожащими пальцами.
- Тут пещера. Мы решили посмотреть. Там только летучие мыши.
- Да, госпожа, - согласился Лой, держась подальше от Ахатты.
- Поди, позови Фитию, а мы пойдем к повозке.
Лой мгновенно исчез, топоча большими ступнями по остывающему песку, а Хаидэ повела Ахатту к тропе. Солнце медленно проваливалось за край воды, хватая сверкающим краешком рта теплый вечерний воздух, требовательно кричали стрижи, проносясь у самых коленей, и притихшая вода мерно набегала на берег, шлепая по песку мокрыми лапами маленьких волн.
- Видишь, на что похожа моя ненависть, Хаи? Может и тебе захочется сжечь меня, как жгут на полях сорную траву...
- Нет, Ахатта.
Ахатта остановилась и выдернула холодную руку. Со злобой на измученном лице, заговорила быстро, путая и проглатывая слова:
- Ты! Что ты. Не знаешь ничего. Не ты лежала под тойрами, когда. А никто не пришел, и не пришел Беслаи. Только Исма, и нет его. Что мне теперь? Я этого вот, грязного... и сама - такая. Но если еще, то я снова!
Хаидэ снова поймала ее руку.
- Все равно, пойдем. Мы придумаем, как быть.
Они взошли на заросший травой пятачок. С другой стороны неба смотрела на них светлая лодка луны, топорщась острыми кончиками. И в траве уже пели ночные сверчки, заплетая свои трели в темные пахучие стебли. Отряхнув ноги о траву, Хаидэ потянула подругу на узкую тропку. Но та, упираясь, сказала ей в спину:
- Погоди. Я еще хочу сказать, пока мы одни тут.
- Да?
- Ты не бойся моего яда, сестра. Я вдруг узнала, когда... когда поцеловала этого, грязного душой. Я никогда не буду любить тебя полно, любовью огромной, как небо. Исма всегда стоял между мной и моей любовью к тебе.
- Ахи, Исма любил только тебя!
Ахатта затрясла головой, морщась:
