– Вы произнесли такие слова… – сказал он. – Легкое ли дело разом кончить громадную войну? Тут ухищрения стратегии, великих, сложных сил… а у вас… Впрочем, в чем же эта ваша, столь заманчивая, великая панацея?
Молча слушавший насмешливые возражения Ермолова Фигнер ступил ближе к нему.
– Решаясь на самоотверженное и, смею выразиться, – проговорил он, – беспримерное по отваге дело, я все обдумал строго и со всех сторон… Но мой план, как и всякое человеческое предприятие, может не удаться… Могу ли поэтому знать наперед, смею ли питать надежду, что в случае неудачи этого плана, а вследствие того и неизбежной моей гибели, царь и отечество не оставят без призрения моей осиротелой семьи? Я человек недостаточный… мне довольно одного вашего слова…
– Что же вам нужно прежде всего для исполнения вашего предприятия? – спросил нетерпеливо Ермолов.
– Мой тезка, Александр Никитич Сеславин, предложил мне вступить в его отряд, он ждет ответа; но я надумал другое. На основании общего устава о партизанских отрядах я попросил бы дозволить мне действовать самостоятельно, а именно, предоставить в мое распоряжение и по моему личному выбору хотя бы человек семь-восемь казаков.
– Ваша семья будет обеспечена, – сказал, подумав, Ермолов, – теперь говорите, для чего вам казаки и в чем ваш план?
Серые, круглые глаза Фигнера зажглись странным блеском, и он сам оживленно вытянулся и точно вырос. Его лицо побледнело, нижняя челюсть слегка затряслась.
– Мой план очень прост и несложен, – произнес он, судорожно подергивая рукой, – вот этот план… Я – кровный враг идеологов! О, сколько они нанесли вреда! их глава и вождь…
Он остановился, пристально глядя на Ермолова, и, казалось, не находил нужных слов.
– Я задумал, – проговорил он, помолчав, – и моя мысль бесповоротна… я решился истребить главную и единственную причину всего, что делается… а именно, убить Наполеона…
– Что вы сказали? – спросил, привстав, Ермолов.
– Убить вождя французов…
«Да, он не в здравом уме! – подумал, разглядывая Фигнера, Ермолов. – А впрочем, почему же не в здравом? Не отчаянный ли скорее фанатик, гонимый непреоборимою душевною потребностью? Да и не он один. Лунин тоже предлагал отправить его парламентером к Наполеону и вызывался, подавая ему бумагу, заколоть его кинжалом».
Ермолов поднялся со скамьи.
– Так вы действительно на это решились? – спросил он, все еще недоумевая, что за человек стоял перед ним в эту минуту.
– Решился и не отступлю, – ответил Фигнер.
– Как же вы полагаете исполнить ваше намерение? Одно дело – задумать, а другое – исполнить задуманное.
– Что бог даст: либо выручит, либо выучит! Я снова переоденусь, смотря по надобности, нищим или мужиком, проберусь в Кремль или в другое место, где будет злодей, и глаз на глаз лично нанесу ему удар. Пособники мне будут нужны только для предварительных разведок и приготовлений.
– Вы говорите, у вас семья? – спросил Ермолов.
– Жена и пятеро детей, мал мала меньше.
– Где они?
– Решась проникнуть в Москву, оставил их в Моршанске.
– Как вы проникли в Москву?
– С французским паспортом; они сами мне его дали, назвав меня cultivateur, помещиком.
– Что вы делали там?
– Следил за выходом оттуда неприятельских фуражиров, разбивал их под Москвой с охотниками и отнимал их подводы… в делах штаба должны быть обо мне упоминания.
– Да, о вас доносили. И вы готовы на такой шаг, не боитесь?
– На всякую беду страха не напасешься – бог не выдаст, боров не съест! – ответил Фигнер. – Брут убил своего друга Цезаря, мне же корсиканский кровопийца не друг… Я день и ночь молился, клялся.
«Рисуется немчура, – подумал Ермолов, – а впрочем, посмотрим».
– Что же вы желаете получить в случае удачи? – спросил он. – Говорите прямо.
Фигнер слегка покраснел. Его глаза глядели холодно и спокойно.
– Ничего, – ответил он. – Я приношу себя в жертву отечеству. Россия вскормила меня; душою я русский.
– А родом?
– Остзеец.
– Есть с вами бумаги?
– Вот они…
«Чудеса! – раздумывал, просмотрев бумаги, Ермолов, – ферфлюхтер, а говорит с пафосом и русскими пословицами, даже слова как-то особенно старательно отчеканивает».
Он задал еще несколько вопросов Фигнеру. Тот на все отвечал здраво и обдуманно. «Как быть? – терялся в догадках Ермолов. – Умолчать об этом гусе перед светлейшим невозможно… Что бы ни вышло впоследствии, ответственность падает на меня первого… ну, да его с этою затеей, вероятно, без уважения сплавит сам князь».
Ермолов кликнул адъютанта, сдал ему на руки Фигнера и, снова надев мокрую фуражку, пошел по лужам и скользкой грязи к главнокомандующему. Адъютант было предложил оседлать для него коня; Ермолов, с досадой махнув рукой, отправился опять пешком.
У ворот квартиры Кутузова провожатый вестовой наткнулся на княжеского денщика, шедшего притворять ставни.
– Все спят-с! – сказал денщик, разглядев при свете фонаря фигуру Ермолова, вынырнувшего из темноты.
– А сам светлейший? – спросил Ермолов.
– Тоже в постели, хотя свечи у них еще горят.
– Доложи.
