– За что?
– Он заслужил, честно.
– Можно подробнее.
– Утром он слопал мой бутерброд.
– Просто съел, – Лекс показал язык.
– Мам, он бесит меня.
– Соня, нельзя ли изъясняться нормальным языком? – строго спросила мама.
– В школе дергает за хвостик. Меня никто не дергает. Сейчас съел мою кашу.
– Каши стало жалко? Жадина!
– Мама, вот опять. Рожи корчит.
– Ябеда – корябеда, зеленый огурец, на полу валяется – никто его не ест.
– Мама!
– Я поняла. Сядь. Соня, садись. Саша, в чем дело?
– Ни в чем. Нельзя сделать что-то просто так? Чего она ябедничает? Побила меня, между прочим.
Впрочем, последние слова он сказал уже без озорства. Задумывалась, по мысли Лекса, веселая игра, в которую будут играть двое, остальные, по желанию, подыгрывать. Однако молодой человек сказал… он помнил, что сказал – к ней никто не подходит, действительно, на пушечный выстрел. Сидит, опустив глаза – запомнила. Начнет извиняться – она поймет. Не извиниться нельзя – не желая, обидел девочку, очень сильно обидел.
– Тебе так жалко каши для старшего немощного брата? – он схватился за спину и шаркающей походкой заковылял к Соне. – Ох, спина, родимец ее возьми, болит – отбила чья-то рука. Ох, – он сел рядом с сестренкой.
– Мама, я пойду на урок – звонок был.
Дверь закрылась, Лекс распрямился.
– Саша.
– Прости. Я, не подумав, произнес слова, которые не имел права произносить – обидел Соню.
Он поднялся. Когда вошел в класс, все заулыбались: наверное, досталось от Дарьи Дмитриевны – примолк. Урок шел своим чередом, как вдруг Лекс встал и без объяснений вышел. Открыв дверь в спортивный зал, он знал, что случилось. Она не плакала, даже не думала. Обида заглушала боль в корне. Лекс опустился на колени – надо осмотреть ногу. Да иди ты – ответ читался во взгляде. Пришел Смит. Он обнял Соню и держал так, пока Лекс расшнуровывал кроссовок, снимал носок, осматривал лодыжку. Вывих, пусть и со смещением, но вывих. Смит крепче прижал к себе ребенка, стараясь забрать предстоящую боль. Лекс резко дернул ногу – послышался щелчок. Артур уже нес Соню к машине. Дома ее уложили в кровать, напоили лекарствами, устроили ногу, но все это заглушала боль от обиды. Лекс не пошел наверх, сидел внизу, на кухне. Зашел Артур.
– Лекс! Так не пойдет.
– Как?
– Так, как делаешь ты.
– Я обидел ее.
– Знаю.
– Она упала с турника из-за моих слов.
– Вероятно.
– Я виноват.
– Так пойди и извинись.
– Ей очень больно – боится, что никого никогда не будет с ней рядом.
– Так скажи, что будешь ты.
– Речь идет не о брате.
– Пока скажи, как брат.
– Я не хочу лгать. Соня – не тот человек, которому можно врать.
– Послушай, Соня – сильная девочка. Она найдет возможность отомстить тебе – вы будете квиты.
Соня знала, что он обязательно придет, знала, что сейчас он винит себя за слова, сказанные сегодня. Еще никто не говорил ей о ней самой, но это была правда. Обижаться на правду глупо. Она сильная… Дверь открылась без скрипа. Вошел Саша. Он подошел к кровати и сел на пол. Соня могла стукнуть его по плечу или щелкнуть по носу, но руки казались неживыми. Лекс взял их в свои – замерзла – потер, согревая дыханием. Гусиные мурашки пробежали по всему телу девочки – он почувствовал это.
– Подвинься. – Лекс без спроса лег рядом: голова Сони оказалась на его плече, рука на его груди под рубашкой. – На сегодня мир. Ты устала – тебе нужен покой и тепло.
Она уснула и спала без сновидений до самого утра, ощущая рядом надежную защиту. Проснувшись, не сразу открыла глаза. Оказывается, тело, настоящее мужское тело источает аромат – почему не замечала раньше, когда обнимал папа или Артур? Рубашка брата наполовину расстегнута – ее рука на его голой груди, поросшей, пожалуй, заросшей. Откуда подобные мысли?! Соня почувствовала, как краснеет. Хорошо, что он спит. Лекс прикрыл глаза – не хотелось пугать девочку. Он не спал всю ночь, пытаясь забрать все страхи маленькой сестренки. Соня вздохнула громче, чем хотелось – Лекс зашевелился. Пора просыпаться.
