— Что ты думал, друг мой?
Паладон в смятении воззрился на принца. Мой белокурый друг и не думал грубить. Он, как всегда, был просто прямодушен и честно задал вопрос, ответ на который мы с ним пытались отыскать по дороге во дворец.
— Ну что ж, — вздохнул Азиз, — коли желаете, давайте поговорим о делах.
Он удрученно покачал головой и быстро подошел к своему столу, на котором лежал документ, покрытый арабской вязью. Со стороны он напоминал указ, но на нем не стояло ни подписи, ни печати. Взяв пергамент, Азиз вернулся к нам.
— Ты спрашиваешь меня, чего я хочу, о мой будущий зять? — обратился принц к Паладону. — Я ведь теперь вполне могу тебя так называть. Вчера верховный факих сказал мне, что готов разрешить тебе принять ислам. Поздравляю, ты весьма впечатлил его, как до этого впечатлял всех остальных. Теперь ничто не мешает тебе взять в жены мою сестру. Осталось только получить мое согласие, но как я могу отказать в нем другу? Итак, чего же я хочу? Окажи мне честь своим советом, о мой собрат по вере. Ответь мне, как я должен поступить. Взгляни на это. — Принц выпустил из рук пергамент, и он упал на ковер. — Ты тоже прочти, Самуил, — добавил он чуть мягче, — мне нужен твой мудрый совет.
Паладон пробежал документ глазами и, побледнев, протянул его мне.
— Так ты приговариваешь его к смерти? — пролепетал я, дочитав указ до конца.
— Полагаешь, он этого не заслуживает? Монах виновен в святотатстве, богохульстве и ереси. Не будем забывать и об измене, ведь он под данный Мишката.
— Да брось, Азиз! — промолвил я. — Он же просто сумасшедший. Ты визирь и кади. Конечно, ты знаешь законы лучше меня, но просто мне всегда казалось — по крайней мере, так было при твоем отце, — что безумцы заслуживают снисхождения. Они же юродивые, Божьи люди. Мы с лекарем Исой можем осмотреть этого монаха. В нашей больнице мы…
— Божьи люди? — перебил меня принц. — Какой занятный медицинский термин. Не кажется ли тебе, что в данном случае он не слишком уместен? Впрочем, я не исключаю, что загвоздка тут в том, о каком именно Боге мы говорим. Прошу тебя, Самуил, не надо сейчас пускаться в столь любимые тобой рассуждения о Боге-Перводвигателе, они нынче не к месту. А ты, Паладон, что скажешь? Речь идет о твоем двоюродном брате. Ты вроде бы должен хорошо его знать. Он безумен?
Некоторое время Паладон легонько постукивал кулаком по ладони. Наконец он заговорил:
— У Иакова скверный характер. Он озлоблен на весь мир. Он глубоко верующий, почти фанатик, но при этом раньше всегда владел собой. Я не виделся с ним больше года, с тех пор как уехало посольство кастильцев. Мы не дружим. Он жил в монастыре. Возможно, он рехнулся там… Я не сомневаюсь, что он сошел с ума. Какой человек в здравом уме станет поносить Аллаха в мусульманской мечети?
— Например, фанатик, — негромко ответил Азиз, — именно так ты его только что назвал. — Аккуратно сложив смертный приговор, он спрятал его в своем халате. — Но ведь твой двоюродный брат не ограничился поношением Аллаха и пророка. Он также упомянул и короля Кастилии. Скажи-ка, Паладон, ты ничего не хочешь мне рассказать? Например, о кастильском посольстве, останавливавшемся в доме твоего отца…
Паладон даже не пытался скрыть свои чувства.
— Они были дурно воспитаны и необузданны, — с горечью в голосе проговорил он. — Пьяные норманнские рыцари отправились на кухню, где изнасиловали шестерых служанок — прямо среди горшков и сковородок. Герцогу доставляло особое удовольствие измываться над отцом. Он заставлял его плясать под музыку, отчего мой родитель сошел в могилу раньше срока.
— Паладон, — ахнул я, — ты никогда об этом не рассказывал.
— А что бы это изменило? Отец бы восстал из мертвых? — пожал плечами Паладон.
— Мы тебе очень сочувствуем, Паладон, — Азиз не сводил с нас взгляда. — Впрочем, сейчас меня больше интересует твой двоюродный брат Иаков. И его брат Лукас — он ведь священник. Они принимали участие в этом… разгуле?
Паладон поник.
— Нет. Вообще-то я был так занят поддержанием порядка, что у меня не хватало времени следить за своими двоюродными братьями. Они почти все время проводили с монахами и находились либо в домовой церкви отца, либо в покоях, что он выделил гостям над конюшней.
— Следить… Занятным словом ты решил воспользоваться, — протянул Азиз. — А почему тебе показалось, что за твоими двоюродными братьями надо следить?
— Я с ними не ладил. В душе они так и остались кастильцами. Они никогда по-настоящему не любили Мишкат. То же самое я говорил и Самуилу. Мне не хотелось, чтобы они опозорили наш дом.
— Если ты подозревал, что твоя родня способна на предательство, почему ты поведал об этом Самуилу, вместо того чтобы обратиться ко мне или к моему отцу? Тебе не кажется, что ты был несколько беспечен?
Паладон снова принялся бить кулаком о ладонь.
