― Да. Того самого, который создает уродливые безжизненные фигуры. Император понятия не имеет о том, что такое искусство. А что касается Мальвазия, то он, по-моему, столь же скверный живописец. Еще бы ― равеннская школа. И все же ему поручили мозаики в придворной часовне! Ах, нет, при дворе ничего не добьешься, Прокопий. Не могу же я отправиться во дворец с просьбой, чтобы какому-то Аргиропулосу, или этому, как его зовут, этого критянина, Папанастасий? ― разрешили и дальше портить стены!
― Не в этом дело, отче, ― терпеливо заговорил Прокопий. ― Но подумайте сами: если победу одержат иконоборцы, искусство будет уничтожено! И ваши иконы сожгут, Никифор!
Аббат махнул своей маленькой ручкой.
― Все они слабые, Прокопий, ― невнятно произнес он. ― Тогда я еще не умел рисовать. А рисовать фигуры, знаете ли, не так-то просто научиться!
Прокопий протянул дрожащий палец к античному изваянию юного Вакха, наполовину скрытому цветущим кустом шиповника.
― И эта статуэтка будет разбита, ― молвил он.
― Какой грех, какой грех, ― прошептал Никифор, скорбно прикрывая глаза. ― Мы называли эту скульптуру святым Иоанном Крестителем, но это ― подлинный, совершенный Вакх. Часами, часами я любуюсь им. Это ― как молитва, Прокопий.
― Вот видите, Никифор. Неужели этому божественному совершенству суждено погибнуть навеки? Неужели какой-нибудь вшивый, орущий фанатик вдребезги разобьет ее молотом?
Аббат молчал, сложив руки.
― Вы можете спасти само искусство, Никифор, ― наседал Прокопий. ― Ваша святая жизнь, ваша мудрость снискали вам безграничное уважение в церкви; двор почитает вас необычайно; вы будете членом Великого Синода, который призван решить, все ли скульптуры являются орудием идолопоклонства. Отче, судьба искусства в ваших руках!
― Вы переоцениваете мое влияние, Прокопий, ― вздохнул аббат. ― Эти фанатики сильны, и за ними стоит чернь... ― Никифор помолчал. ― Так вы говорите, будто уничтожат все картины и изваяния?
― Да.
― И мозаики тоже уничтожат?
― Да. Их собьют с потолков, а камушки выбросят на свалку.
― Что вы говорите, ― с интересом произнес Никифор. ― Значит, собьют и кособокого архангела Гавриила, созданного этим... ну...
― Вероятно, да.
― Чудесно, ― захихикал аббат. ― Ведь это ужасно скверная картина, милый мой. Я еще не видел столь невообразимых чучел; и это называется ― «соображения композиции»! Скажу вам, Прокопий: скверный рисунок ― грех и святотатство; он противен господу богу. И этому должны поклоняться люди? Нет, нет! Действительно, поклонение скверным картинам – не что иное, как идолопоклонство. Я не удивляюсь, что люди возмущаются этим. Они совершенно правы. Критская школа ― ересь; и такой Папанастасий ― худший еретик, нежели любой арианин[41] (41). Стало быть, говорите вы, ― радостно залепетал старик, ― они собьют со стен эту мазню? Вы принесли мне добрую весть, сын мой. Я рад, что вы пришли.
Никифор с трудом поднялся в знак того, что аудиенция окончена.
― Хорошая погода, не правда ли?
Прокопий встал, явно удрученный.
― Никифор, ― вырвалось у него, ― но и другие картины уничтожат! Слышите, все произведения искусства сожгут и разобьют!
― Ай-ай-ай, ― успокоительно проговорил аббат. ― Жаль, очень жаль. Но если кто-то хочет избавить человечество от скверных изображений, не стоит обращать внимания, если он немного переусердствует. Главное, больше не придется поклоняться уродливым чучелам, какие делает ваш... этот...
― Папанастасий.
― Да, да, он самый. Отвратительная критская школа, Прокопий! Я рад, что вы напомнили мне о Синоде. Буду там, Прокопий, буду, даже если бы меня пришлось нести туда на руках. Я бы до гроба не простил себе, если бы не присутствовал при сем. Главное, пусть собьют архангела Гавриила, ― засмеялся Никифор, и личико его еще больше сморщилось. ― Ну, господь с вами, сын мой, ― и он поднял для благословения изуродованную руку.
― Господь с вами, Никифор, ― безнадежно вздохнул Прокопий.
Аббат Никифор уходил, задумчиво покачивая головой.
― Скверная критская школа, ― бормотал он. ― Давно пора пресечь их деятельность. Ах, боже, какая ересь... этот Папанастасий... и Пападианос. У них не картины, а идолы, проклятые идолы... ― выкрикивал Никифор, взмахивая больными руками. ― Да, да... идолы.
1936
На пути к Форли (там, где вбок уходит дорога поменьше, на Луго) возле кузницы остановился нищенствующий монах. Был он небольшого роста, немного сгорбленный, широкая улыбка открывала несколько оставшихся желтых зубов.
― Брат кузнец, Бог в помощь, ― весело произнес он, ― я сегодня еще не ел.
Кузнец выпрямился, отер пот и не слишком лестно подумал обо всяких бродягах.
― Заходите, ― пробурчал он. ― Кусок сыра у нас найдется.
Беременная жена кузнеца отличалась набожностью. Она хотела поцеловать руку монаха, но тот быстро спрятал обе руки за спину и бодро затараторил:
― Ах, матушка, что если бы я поцеловал руку вам? Меня зовут брат Франциск, нищий. Да благословит вас Бог.
― Аминь, ― вздохнула молодая женщина и пошла за хлебом, сыром и вином.
