Понятное дело – так долго продолжаться не могло; непонятно – почему мы всё время говорим о счастье и спокойствии?! Эти два сокровища заслуживают только лучшие из людей. И то – на несколько минут, секунд. Мои – длились ещё, от силы, минуты две, пока Гарпия не обратила на меня внимание.
И как всегда – скандал, шум, крик и пляска смерти. Не успела она завершить свою оскорбительную тираду в мою сторону, как я сказала о ней всё, что думаю – не жалея слов. Я чувствовала себя героем, который, наконец-то, может вступить в бой с чудовищем. И больше ни Гарпия, ни кто-либо ей подобный – не огрызнётся в мою сторону, десять раз перед этим не подумав.
Меня отправили к директору. Мне прочитали ещё одну лекцию. Спокойному, не похожему на других, молодому и красивому директору я сказала только: что школа – яд. Я хочу играть, рисовать, читать в запой, танцевать до упаду и говорить по-французски – а не всего этого.
Он слабо усмехнулся и сказал:
– Тогда, возможно, стоит тебя отчислить?! От «всего этого» – избавиться намного проще, чем ты думаешь.
Я сказала:
– Нет. Подождите, пожалуйста, ещё один год и я сама от вас уйду, как головная боль.
– Если будешь продолжать в таком духе – у меня не останется выбора. Ты ведь понимаешь, что тогда – твоя жизнь может пойти не в лучшую сторону.
Как же мне было этого не понимать.
– Я постараюсь. Но скажите Гарпии, что бы тоже вела себя сдержаннее.
– Такая уж она женщина. Она – хорошая женщина – ты просто её не знаешь… Хорошо, Лис – ты хорошая девочка; и, учитывая твою успеваемость, я закрою глаза на этот случай. Я даже не посмотрю, что твой мат было слышно на два этажа. Но больше – такого повториться не должно.
Спустя минуту, Даниэль сказала мне вернуться обратно. Она была неплохой учительницей – хоть и очень мерзким человеком; не таким, как Гарпия, конечно; но за километр от неё пахло разлагающейся человеческой душой. Посидев на уроке Даниэль – сразу можно понять, что это был за человек. Она любила издеваться над людьми; любила убеждать их в том, что они – лишь тупые, бесполезные уроды, которые неясно, зачем родились и которые никогда не добьются успеха в жизни. Понятное дело – ничего такого она не говорила. Но очень многое – было ясно и без слов. Каждую перемену – она выходила на улицу курить. Она была единственным курящим преподавателем. При всём при этом – она была уважаемым преподавателем и крепко держалась на своём месте. Как – для нас навеки останется тайной.
Я вошла в класс, выдержав молчаливые взгляды однокашников, у которых в жизни никогда не хватит духа сделать хоть четверть того, что сделала я. Как же они меня достали – как бы я хотела уйти и не видеть никого из них – никогда.
Даниэль продолжила урок. Ко мне – она относилась холодно, за что я ей очень признательна. Самые тёплые отношение из нашего класса – она поддерживала с Курильщицей, которая, вроде, приходилась ей каким-то дальним родственником; что, впрочем, странно, так как у Курильщицы были светлые волосы и голубые глаза, а у Даниэль – видок типичной полу-ирландки, полу-русской: слегка рыжие волосы, тёмные глаза. Надо будет спросить у Курильщицы.
Даниэль, помимо работы в нашей школе, оказалась ещё и входила в состав преподавателей образовательной организации, в которую я ходила дважды в неделю на курсы французского. И вот, со второго года моего обучения моему любимому языку, её назначили быть учителем нашей группы из восьми человек – замечательных людей, таких же франкофанов, как и никуда не годящаяся я.
Напротив меня сидел Влад.
Он много улыбался; он любил красивые шарфы и свитера. Всё свободное время, как он мне рассказывал, он посвящал рисованию: всем и на чём угодно. А делал он это по нескольку часов в день – вот уже сколько лет. А иногда – он мог рисовать целые сутки напролёт и не взять в рот ни куска до самого заката, когда не оставалось сил даже сидеть. Он был настоящим художником. Как и все художники – самым ненадёжным человеком во вселенной.
И всё же, я никак не могла понять, почему, когда наша группа смеялась над тем или над этим – я всё время поворачивала голову в его сторону – то есть прямо. А он на меня – то есть прямо – почти никогда не смотрит. Как же терпеть теперь не могу я круглые столы!
Мы почти никогда не разговариваем. И видимся мы очень редко – всего дважды в неделю по два часа. Но, возможно – это и к лучшему. Видеть его каждый день и каждый день биться головою стенку – было бы просто невыносимо.
Курильщица сказала:
– Забудь ты про этого пидараса! Не видишь что ли, как он на тебя смотрит.
– В это время – я смотрю на звёзды.
