Отношение к каллиграфии, достигшей огромных высот в первые периоды лаоизма, как к чему-то священному, – это поклонение линии, чистоте и простоте. Каждый удар кистью содержит в себе свой собственный принцип жизни и смерти, взаимосвязанный с другими линиями, чтобы образовать красоту иероглифа. Не нужно думать, что превосходство великой китайской или японской живописи заключено только в выразительности или подчеркивании очертаний и контуров – все так, но простые линии обладают своей собственной абстрактной красотой.
Так как до настоящего времени не сохранилось ни одной работы лаоистского периода, нам не остается ничего другого, кроме как высказывать догадки и воссоздавать присущий им стиль по стилям последовавших эпох, которые сохранили их характерные черты. Нам известно, что было предпринято новое ранжирование тем. Любовь этой великой школы к Природе и Свободе привела к появлению пейзажной живописи, и мы видим на подобных картинах изображения диких птиц, перекликающихся между собой в зарослях камыша. Но главное, эта живопись несет в себе мощную идею Дракона – ужасного символа, рожденного из облаков и тумана силой Перемен. А в картинах, изображающих Тигра с Драконом, отражено непрекращающееся противоборство материальных сил с Бесконечностью. Рычание тигра – это его постоянный вызов неизвестности ужаса духа.
Вполне естественно, что лаоистское движение не смогло увлечь широкие массы. Но ни на Лао-Цзы и ни на Чжуан-Цзы, ни на их законных потомков – Любителей Бесед, наслаждавшихся своими учеными дискуссиями, когда, размахивая хвостами яков, прикрепленными к нефритовым ручкам, они спорили об Абстракции и Чистоте – на них на всех нельзя возложить ответственность за этот культ, известный как даосизм, который до сих пор держит в своих руках огромное количество представителей китайской расы и величает «Старого философа» своим отцом-основателем.
Несмотря на целенаправленные усилия конфуцианских мудрецов искоренить монголоидные суеверия, которые пришли с китайцами с территорий, которые они занимали ранее, этого так и не удалось сделать, и неотесанные жители лесов, тянувшихся по берегам Янцзы, стали охранять это примитивное наследие, наслаждаясь историями о демонах, о колдовстве и магии. На самом деле, ожидаемый результат от самого конфуцианства, игнорирующего проблему существования жизни после смерти, но утверждающего, что все высокое в человеке вернется на небеса, а низкое вновь соединится с землей, был ожиданием результата в поисках бессмертия при сохранении телесности.
Даже в литературе поздней Чжоу мы находим частые упоминания о
Циньские императоры отправляли экспедиции в Восточные моря на поиск снадобья бессмертия[59], и как считается, посланные, страшась вернуться назад с пустыми руками, оседали в Японии, где целые семьи до сих пор утверждают, что ведут происхождение от этих людей.
Императоры династии Хань тоже были склонны заниматься такими поисками и время от времени для поклонения своим богам воздвигали дворцы, которые потом неизменно разрушались в ходе конфуцианских протестов. Их эксперименты в алхимии тем не менее привели к разработке многих соединений и материалов, и мы можем отнести происхождение чудесной фарфоровой глазури к подобным случайным открытиям.
Но окончательное формирование Даосизма как школы произошло благодаря трудам Баопу-Цзы и Ян Си в начале существования Шести Династий. Они восприняли философию Лао-Цзы и ритуалы буддистов вместе с идеей увеличения значимости и официального одобрения повсеместно распространенных понятий. И именно они инициировали жуткие преследования, которые оказали сокрушительное воздействие на буддистов Северного Китая, прежде чем либеральная Танская династия сумела сделать так, что конфуцианцы, буддисты и даосисты смогли жить бок о бок в условиях взаимной терпимости.
Как философия, буддизм был принят лаоистами с распростертыми объятиями, потому что они увидели в нем развитие своей собственной философии. Первыми учителями индийской доктрины в Китае стали по большей части ученики Лао-Цзы и Чжуан-Цзы. А монах Янь Хуэй даже учил по их книгам, считая, что это является необходимой подготовкой для понимания абстрактного идеализма Ашвагхоша и Нагарджуна.
И вновь если говорить о более конкретных аспектах, то первые даосисты относились к изображениям Будды как к своим собственным богам. Золотую статуэтку Сианя (Волшебника гор), которую ханьский генерал Бань Чао привез в качестве трофея из похода к границам Тибета в I в., рассматривали – и имя это подтверждает – как ничем не отличавшуюся от даосских изображений, уже существовавших в Китае, причем ее даже поместили среди других даосских божеств и отдавали ей те же почести во Дворце Сладких источников.
