— Это важно, а ты мне и не сказал, — она вздохнула с укором и поглядела на сына, тот только плечом повёл. — Ладно, идите… засмущали девушку. Прости, дорогая, что не успею познакомиться с тобой поближе. Ты чего такая огорошенная?
— Ничего, — Адель показалось, что она слишком много врёт, а при таком поборнике правды, как Берингар, это было чревато. — Всего лишь удивлена. Понимаете, мы все думали, будто вы умерли, и я очень рада, что это не так, но…
Что-то в улыбке Вильгельмины заставило её замолчать и догадаться. Свечение, казавшееся Адель метафорическим, никуда не пропало.
— Ох, Адель. Ты никогда не призывала призрак своей мамы? Или бабушки?
— Нет, — теперь ей было очень стыдно, не как раньше, а по-настоящему. Берингар молчал, пришлось самой отвечать за свои ошибки. — У нас нет праха и нет стольких подходящих зеркал, к тому же… мы с братом решили, что это будет слишком больно, и даже не думали о таком.
— Каждый решает сам, — согласилась женщина-призрак. — Ну всё, теперь вам точно пора.
— Пора, — эхом повторил Берингар и, поднявшись, подошёл к стулу напротив. — Увидимся снова.
Он произнёс заклинание, которого Адель прежде не слышала, и призрак рассеялся в мгновение ока. Зеркала для призыва мёртвых померкли и стали отражать комнату и друг друга, а с опустевшего стула Бер поднял коробочку с прахом и осторожно поставил её на полку.
— Извини, — на выдохе сказала Адель, когда они вышли. Она нервно мяла ткань верхней юбки, что снова отзывалось болью в запястьях.
— Тебе не за что извиняться, — ответил Берингар и полез в карман за ключом. Он выглядел почти здоровым и совершенно спокойным. — И не думай, что это какая-то страшная тайна. Я всего лишь не видел смысла рассказывать кому-то из вас.
— Угу, — промямлила Адель. Брат нашёл бы слова, она же вечно терялась. К счастью, Берингар не стал продолжать этот разговор и молча провернул ключ в замке: дверь открылась с тихим скрипом и без слов пригласила их обратно.
***
[1, 2]. Г. Гейне, перевод С. Маршака.
***
Арман Гёльди спал и видел сон.
Он не сомневался, что спит, потому что помнил своё состояние перед виденьем — вялое, замедленное, именно что сонливое. Конечно, нехорошо вот так вот засыпать за столом, особенно когда ты в гостях и тем более — в гостях по важному делу, но ничего поделать он уже не мог. Когда Лаура подносила к губам бокал с выдержанным эльзасским, он пытался её предупредить, но не успел, а тут справа от него лицом об стол стукнулся Милош — Милош, который ничего пока не пил. Они даже не начали говорить, да что там, не принялись за закуски… Наместник, пусть это звание ему и не к лицу, оказался хитрой дрянью. Не настолько хитрой, чтобы Арман не заподозрил обманщика ещё с утра, но достаточно умелой, чтобы воспользоваться растерянностью группы и заранее настроить против них всю свою семью.
Арман спал и не боялся за писаря, потому что писарь был напротив него. Во сне, однако же был. Этот человек, чьего имени они так и не узнали, был единственным относительно светлым пятном в тёмной комнате. В самом углу, где обычно предпочитал сидеть, находился он, прямой и равнодушный, с книгой в руках. Писарь сидел и смотрел на Армана, Арман лежал и смотрел на писаря.
Во сне тоже можно думать, тем Арман и занялся. Дела шли не очень хорошо: наместник чем-то отравил их или наслал дурман, значит, не будет ни историй, ни гостеприимства. Плохо, что вышли из строя все трое, но писарь защищён множеством чар, а ещё может вернуться Адель… вряд ли она останется в доме Клозе на всю ночь, это совсем не в её духе. Остаётся только ждать подмоги или утра. Арман попытался пошевелиться и не смог, пришёл к выводу, что это точно дурман, злой сон или какая-нибудь сон-трава. Такое случается, когда во сне лежишь и не можешь сдвинуться с места, а ещё на тебя кто-то смотрит… Кто-то невидимый. В случае Армана это был писарь: его ведь всё равно что нет. Время тянулось мучительно медленно, и ему постепенно становилось страшно.
