Старшего сына, изгнанного из семейного лона, пришли проведать родители. И что они видят? Здание, где из кучи окон торчат девичьи головы зрительниц, тела хулиганов, живописно валяющиеся тут и там, ну и своего кровиночку, вершащего жестокое надругательство над почти беспамятным телом, всхлипывающим при каждом ударе. И, как назло, рядом нет Саеко-оба-сан. В общем да, это была комедия… особенно когда лишенные простого (или не простого) человеческого секса головы начали верещать, обвиняя меня перед отцом с матерью во всех грехах человечества, а может быть, даже парочки соседних миров.
Такой себе концерт вышел.
— Кстати, у тебя там уже поклонницы появились, — поведала мне хафу, злодейски ухмыляясь, — Я им показала видео, где вы с Маной в аквапарке, и у этих баб от неё истерика началась! Надо будет еще показать. Мана, где там твой купальник? Или просто в нижнем белье? О! Давай с ними в душ сходим! Нас уже звали! Не бойся, я тебя защищу…
Наверное, японцы это и называют чудесной порой юности? Однако, какая низкая у них планка…
Стоило нам дойти до стоящей у школы группы лиц, по недоразумению судьбы ставших моими друзьями, как одно из них, наглое, грязное и блондинистое, прижало руки к щекам, пискляво выдав с расширенными в притворном ужасе глазами:
— Кира-чан!
Ловко увернувшись от ответной санкции, Рио радостно поскакал в школу под гогот Онивабаши, сестры и Хиракавы. Портфелем я до него докинуть мог, но тогда бы метательный снаряд попал бы на территорию школы, что квалифицировалось бы за хулиганство. Поэтому я просто достал из кармана припрятанный на подобный случай тонкий листок ярко-розовой бумаги и нанял за пятьсот йен Онивабаши Хайсо, чтобы тот подложил его в бенто этому хулигану.
Слабость Коджима Рио — всепоглощающая нелюбовь к розовому цвету.
Школа привычно радовала. Здесь никому не было дела до каких-то житейских проблем, их у школьников по определению не было. Они учились, влюблялись, ссорились и мирились, мирно обедали в полюбившихся им компаниях, да и вообще были предметом зависти большей части других школьников города. Я особо не вникал в криминогенную обстановку Токио, целиком и полностью захваченный своими делами, но, вроде бы, массовые стычки «школьных» войн, где встречалась сотня человек с сотней, стали уже обыденностью.
Хотя, если прислушаться и присмотреться, особенно к видео, мелькающим на экранчиках телефонов у жующих школьников, то можно понять — «школьные войны» становятся субкультурой. Хулиганство, попытки отъема денег у одноклассников, всё это надолго не задержалось. Реальные тюремные сроки, обрекающие заводил на безрадостное будущее, жесткая реакция полиции, врачей и родителей, действия отрядов Соцуюки, — всё это заставляло криминалитет отступить, но… оставив после себя «культуру владения школой».
Престиж. Общность. Цель для выхода дурной подростковой энергии и агрессии.
Хуже всего, с моей точки зрения, было то, что этому перестали препятствовать. «Очищенные» от денежных интересов «школьные войны» становились новой субкультурой, пусть и травмоопасной, пусть и втягивающей в себя невинных, но при этом, по мнению некоторых в правительстве, очень «мужской», способной подстегнуть выработку тестостерона у нации, давным-давно испытывавшей его дефицит. К чему подобное могло привести, я не мог сказать.
Да и не хотел.
Отучившись, мы поучаствовали в собрании класса по поводу подступающего фестиваля, уточнили, что именно будем готовить, кто какие роли на себя возьмет, а затем я, с сожалением пропустив клуб, пошёл в додзё Джигокукен. Причиной этому похода стала Шираиши Мана, которая, подойдя ко мне на обеденном перерыве, прежде чем открыть своё бенто (под яростный крик сделавшего это Коджимы Рио),
— Ты в самом деле считаешь, что ей нужна помощь? — серьезно спросил я девушку, решившуюся на такой смелый шаг.
— Она… все это терпит… сейчас, — сбивчиво и тихо ответили мне, — согласна на всё это… и меня… потому, что считает… что другой нормальной жизни у неё не… будет. Берет… что может. Как может. Поэтому… да, ей нужна помощь. Я считаю…
— Мне кажется, что ты заблуждаешься, Мана, — вздохнул я, — но я узнаю больше.
Мне самому на краю сознания зудел обычный мужской дискомфорт из-за того, что моя женщина, какой бы она не была, будет принуждена к подобным процедурам, прямо как племенное животное. Относиться же утилитарно к человеку, которого ты принял во внутренний круг, даже приложил руку к его развитию, я не мог. Уже не мог. Больше же моего стадвадцативосьмилетнего пра-пра-деда на эту тему никто из знакомых знать не мог.
Я неоднократно бывал в додзё и в другом знаковом месте Аракавы, штаб-квартире местных якудза, Сенко-гуми. Не там и не тут меня не встречали радушно, но лишь по той причине, что полноценным гостем я никогда не был. Скорее тем, кто имеет полное право приходить незваным. Родственником. Однако, на этот раз в додзё всё было иначе.
