Похоже, что добравшись до ворот бастиона, усталый странник потребовал немедленно поселить его в гостиницу с хорошим видом на край мира. Но рослый привратник, этот вздорный человек, разочарованный отсутствием бэша, прежде чем проводить его, потребовал от чужестранца истории, с тем, чтобы присоединить ее к своим воспоминаниям. Вот, собственно и вся история, если рослый привратник поведал мне правду и если его память ему не изменяет. И когда история была рассказана, ворчун поднялся и, звеня своими музыкальными ключами, отправился вверх, проходя через сотни дверей и подымаясь по сотням ступеней, и привел странника в самый верхний дом, высочайшую крышу мира, и показал ему окно гостиной. Там усталый путник сел на стул и уставился в окно, выходящее прямо на край мира. Окно было закрыто, и в его поблескивающих стеклах вечерние сумерки сверкали и танцевали, то ли как фонари со светлячками, то ли как море; сумерки длились, переливаясь, полные чудесных лун. Но путешественника не занимали чудесные луны. Ибо прямо из пропасти, вцепившись корнями в далекие созвездия, тянулись стебли мальв, и в их окружении маленький зеленый садик трепетал и дрожал, как изображение дрожит на воде; а чуть выше цветущий вереск плыл в сумерках, и подымался все выше и выше, пока сумерки не сделались целиком пурпурными; и маленький зеленый садик далеко внизу завис посреди сумерек. И тот садик там, внизу, и этот вереск вокруг него — все, казалось, дрожало и плыло в звуках песни. Ибо сумерки наполнились песней, которая пела и звенела во всех концах мира, и этот зеленый сад и этот вереск, казалось, мерцали и длились вместе с этой песней, а она звучала высоко и низко, и старая женщина пела ее там внизу, в садике. Шмель пролетал мимо с самого края мира. И песня, что плескалась о берега мира, под которую звезды танцевали, была той самой, что он слыхал от старой женщины давным-давно в долине посреди Северных Вересков.
А один дом на остроконечной вершине глядит за край мира
Но этот ворчун, рослый привратник, он не позволил чужестранцу остаться, потому что тот не принес ему бэш, и бесцеремонно вытолкал его прочь, сам совершенно не заботясь о том, чтобы взглянуть через самое удаленное окно мира, ибо земли, что Время сокрушает и пространства, которыми Время ведает, для старого ворчуна не составляют единого целого, а вот бэш, который он потребляет, воздействует на его сознание сильнее, чем что-либо, что может показать ему человек, как в мире нам известном, так и за его краем. И, горько протестуя, путешественник отправился восвояси, вниз, обратно в мир.
Для человека вроде меня, приученного к невероятному, познавшего край мира, эта история представляет некоторые трудности. И все же, может статься, что разрушения, произведенные Временем, носят лишь местный характер, и что за пределами масштаба его разрушений, старинные песни все еще поются теми, кого мы полагаем умершими. Я пытаюсь на это надеяться. И все же, чем больше я изучаю историю, что рассказал мне длинный привратник в городе Тонг-Тонг-Тарруп, тем более правдоподобной представляется мне альтернативная теория, что этот седой привратник — лжец.
Возвращаясь домой с захваченными в Ломе трофеями, четверо рослых мужчин шли, глядя только вперед, взглянуть налево они не решались — там тянулась закрытая облаками пропасть, а о том, какой она глубины, страшно было даже подумать.
Позади остались дымящиеся развалины Ломы, все защитники которой погибли; никто не мог снарядить за ними погоню, и все же чутье подсказывало им: что-то не так. Уже три дня брели они по узкой осыпающейся тропе, над ними высились отвесные скалы, а совсем рядом — крутой обрыв. Было холодно, в ночной тьме слышался неясный шум — то ли по дну ущелья несся горный поток, то ли доносились порывы ветра; мрачное безмолвие этих мест начинало действовать на нервы, боевой клич врага мог бы взбодрить их; хотелось, чтобы тропа стала шире, вся затея с походом на Лому казалась теперь никчемной.
Если бы тропа была шире, захватить Лому, конечно же, было бы труднее, ее жители возвели бы укрепления, но поскольку иной дороги туда, кроме этой тянущейся на многие десятки километров опасной тропы, не было, те полагали, что окруженный горами город неприступен. Как-то один из индейцев сказал: «Давайте нападем на них». И в вигвамах прозвучал одобрительный смех. Лишь орлы, говорили они, видели этот город, где груды изумрудов и золотые изваяния богов; заманчивым показалось высказанное предложение завладеть богатствами, о которых знали лишь орлы.
