Так и не дождавшись от своих тотемов ответов или каких-либо знаков, они вытащили из мешка золотые фигурки богов, которые сумели заполучить только когда Лому охватил пожар и все ее защитники погибли. Они поставили их на горную тропу — идолов с большими рубиновыми глазами и изумрудными языками, сидевших, поджав под себя скрещенные ноги, и отошли от них на некоторое расстояние; было похоже, что происходила встреча богов и людей. Они опустились на колени и в ужасную промозглую ночь обратились с молитвой к богам Ломы, с которыми обошлись несправедливо. Потому что теперь они чувствовали их жажду мести и осознавали всю безнадежность своего положения. Четверка богов смеялась над ними, подрагивали их изумрудные языки; индейцы видели это, хотя была непроглядная ночь и густой туман. Четверо мужчин поднялись с колен, решив оставить божков на тропе, но побоялись: вдруг однажды какой-нибудь охотник из их племени натолкнется на них и скажет о Смеющемся Лице: «Он бежал, бросив золотые фигурки богов», а потом продаст золото, вернется богатым и затмит славу Смеющегося Лица и трех его спутников. Они могли бы швырнуть золотых идолов с рубиновыми глазами и изумрудными языками в пропасть, но понимали, что совершили несправедливость по отношению к богам Ломы, и со страхом ожидали возмездия, что настигнет их в этих горах. А потому они снова засунули их в мешок, где лежал также и пергамент с проклятием жреца, о чем им было неведомо, и, погоняя испуганного мула, продолжили путь. До полуночи они шли, не позволяя себе передышки; все темнее и ужаснее становилась ночь, все грознее завывал ветер. Казалось, мул знал о том, что случится, и трясся от страха, ветер тоже знал это, но безотчетное чувство подгоняло четверых рослых мужчин, пытавшихся избежать неминуемого.
И хотя жены долго ждали своих мужей у того места, где начиналась горная тропа, невдалеке от раскинувшихся в долине вигвамов, где горели костры и высились тотемы, ждали изо дня в день, а по ночам звали их по именам, никто никогда больше не видел этих пропавших в горах четверых рослых мужчин, безответно взывавших к своим тотемам на раскрашенных столбах. Мистическое проклятие, написанное на пергаменте и спрятанное в их мешке, о чем они не догадывались, оказало свое воздействие на глухой горной тропе, тянувшейся на десятки километров от Ломы, и никто не знает, что там произошло.
В одной мрачной старинной таверне звучит много рассказов о море; но эта история, которой я ждал вечерами чуть ли не год, открылась лишь с помощью горгонди, вина, что я тайно выторговал у гномов.
Я знал, кто мне нужен. Я слушал рассказы этого человека, полные громогласной божбы, я угощал его ромом и виски и смешивал напитки, но история, которой я добивался, все не возникала, и я прибег к последнему средству — отправился в горы Хатнет и там всю ночь торговался с вождем гномов.
Когда я принес в эту старинную таверну сокровенный напиток гномов во фляге из кованого железа и вошел под низкие своды зала, мой человек еще не пришел. Матросы смеялись над старой железной флягой, но я сидел и ждал — открой я ее, они бы все зарыдали и запели. Я был весь ожидание, ибо чуял, что мой человек знает одну историю — и история эта до глубин всколыхнет неверие неверящих.
Он пришел. Поздоровался со мной, сел и спросил бренди. Я знал, что его трудно сбить с курса, и, откупорив железную флягу, попытался отговорить от бренди, боясь, что как только бренди обожжет ему горло, он уже не изменит ему ради другого вина. Вскинув голову, он призвал чудовищно жуткие кары на голову всякого, кто осмелится сказать хоть слово против бренди.
Я поклялся, что против бренди ничего не имею, но добавил, что бренди часто дают детям, в то время как горгонди пьют только лишь мужчины — мужчины столь греховные, что им незачем даже грешить, ибо все обыкновенные пороки для них благовоспитанность, не более. Он спросил, трудно ли пьется горгонди, и я ответил — трудно, так трудно, что стоит лишь пригубить, как из груди непременно вырвется проклятье. Тогда он спросил, что у меня в железной фляге, и я ответил — горгонди. Он крикнул, чтобы ему принесли самый большой кубок в этой мрачной старинной таверне. Когда принесли кубок, он вскочил, погрозил мне кулаком, и выругался, и велел наполнить его вином, которое вынес я той жуткой ночью из сокровищницы гномов.
Выпив, он поведал, что знавал людей, которые осуждали вино, поминая Небеса; и, значит, ему на небеса не надо — нет, ему туда не надо; однажды он послал одного такого в преисподнюю, а когда окажется там сам, то вернет того обратно, ибо ему там не нужны сопляки.
После второго кубка он впал в задумчивость, но все не начинал рассказывать свою историю, и я испугался, что никогда уже ее не услышу. Но вот глотку ему обжег третий стакан этого страшного вина — не подвели злодеи-гномы: сдержанность его пропала, как сухой лист в огне, и он открыл тайну.
