- У нас сейчас идет разговор о другом. Чего мы будем отвлекаться? А я на днях зайду к вам домой и обьясню. И родители ваши послушают.
Александр Волгин побледнел до полного вежливого изнеможения:
- Пожалуйста.
Володька бросил на Александра убийственный взгляд и сказал, не вставая с места:
- Если спрашивают в классе, так чего домой?
Но учитель сделал вид, что ничего не расслышал, и пошел дальше рассказывать о капитанской дочке.
Александр Волиг хотел что-то еще сказать, но Костя Нечипоренко дернул его за рубаху, силой усадил на место и посоветовал добродушно:
- Не хулигань! Влопаешься!
Честь задней парты была спасена, но какой дорогой ценой!
Об этом сейчас с тревогой вспоминает Александр Волгин. Прошло уже три дня. Дома Александр невнр отзывался на каждый звонок, но учитель все не приходил. Александр теперь особенно аккуратно готовит уроки, в классе помалкивает, а на Володьку старается даже и не смотреть. Если этот Иван Кириллович в самом деле придет ябедничать отцу, трудно даже представить, чем это может кончиться. До сих пор у Александра не было конфликтов с отцом по вопросам школы. Александр учился на "хорошо", скандалов никаких не было. Дома он старался о шоле мало разговаривать, считая, что это во всех отношениях удобнее. А вот теперь такая история!
По вечерам, укладываясь в постель, Александр раздумывал о случившемся. Все было ясно. За то, что он задает в классе посторонние вопросы, отец ничего не скажет, это пустяк, а вот за эту самую "неоцененную награду", черт бы ее побрал, попадет. Александр в этом месте быстро перевертывается с одного бока на другой, и перевертывается не потому, что попадет, а потому, что есть что-то еще более страшное. Пусть как угодно попадет, как угодно, совсем не в этом дело. Да и как там попадет? Бить будет, что ли? Бить не будет. Но как говорить с отцом обо всех этих вещах, наградах, ножках, - ужас! Стыдная, тяжелая, невозможная тема!
Володька Уваров спросил:
- Не приходил... Этот?
- Нет.
- А что ты будешь делать, когда он придет?
- А я не знаю.
- Ты скажи, что ты и на самом деле ничего не понял.
- Кому сказать?
- Да отцу, кому же? Не понял, и все! Черт их там поймет!
Александр завертел головой:
- Ну, думаешь, моего отца так легко обмануть? Он, брат, не таких, как мы с тобой, видел.
- А я считаю... Ничего... Можно сказать... Я своему так бы и сказал.
- А он поверил бы?
- Поверил - не поверил! Скажите, пожалуйста! Нам по сколько лет? Тринадцать. Ну так что? Мы и не обязаны ничего понимать. Не понимаем, и все!
- Не понимаем, а почему такое... выбрали... самое такое.
- Ну... выбрали... Пушкин как раз... подскочил...
Володька искренне хотел помочь другу. Но Александр почему-то стеснялся сказать Володьке правду. Правда заключалась в том, что Александр не мог обманывать отца. Почему-то не мог, так же не мог, как не мог говорить с ним о "таких вопросах".
Гроза пришла, откуда не ждали: Надька! Отец так и начал: Надя мне рассказала...
Это было так ошеломительно, что даже острота самой темы как-то притупилась. Отец говорил, Александр находился в странном состоянии, кровь в его организме переливалась, как хотела и куда хотела, глаза хлопали в бессмысленном беспорядке, а в голове торчком стало неожиданное и непростительное открытие: Надька! Александр был так придавлен этой новостью, что не заметил даже, как его язык залепетал по собственной инициативе:
- Да она ничего не знает...
Он взял себя в руки и остановил язык. Отец смотрел на него серьезно и спокойно, а впрочем, Александр с трудом разибрал, как смотрит отец. Он видел перед собой только отцовский рукав и две серебрянные звездочки на нем. Его глаза безвольно бродили по шитью звездочек, останавливались на поворотах шитья, цеплялись за узелки. В уши проникали слова отца и что-то проделывали с его головой, во всяком случае, там начинался какой-то порядок. Перед ним стали кружиться ясные, разборчивые и почему-то приемлимые мысли, от них исходило что-то теплое, как и отцовского рукава. Александр разобрал, что это мысли отца и что в этих мыслях спасение. Надька вдруг провалилась в сознании. Защемило в гортани, стыдливые волны крови перестали бросаться куда попало, а тепло и дружески согрели щеки, согрели душу. Александр поднял глаза и увидел лицо отца. У отца напряженный мукулистый рот, он смотрел на Александра настойчивым, знающим взглядом.
Александр поднялся со стула и снова сел, но уже не мог оторваться от отцовского лица и не мог остановить слез, - черт с ними, со слезами. Он простонал:
- Папочка! Я теперь понял! Я буду, как ты сказал. И всю жизнь, как ты сказал! Вот увидишь!
- Успокойся, - тихо сказал отец, - сядь. Помни, что сказал: всю жизнь. Имей в виду, я тебе верю, проверять не буду. И верю, что ты мужчина, а не... пустая балаболка.
Отец быстро поднялся со стула, и перед глазами Александра прошли два-три движения его ладного пояса и расстегнутая пустая кобура. Отец ушел. Александр положил голову на руки и замер в полуобморочном, счастливом отдыхе.
- Ну?
- Ну, и сказал.
- А ты что?
- А я? А я ничего...
- А ты, наверное, заплакал и сейчас же: папочка, папочка?
