Ему захотелось убежать, но он только покачал головой:
— Да, Великая Богиня. Я очень прошу простить меня.
— Но я не могу вытереть от пыли стекло. Вытри стекло, Шелк, для меня. И я прощу тебя.
— Если вы… Мой носовой платок весь в крови, Великая Богиня. Возможно, чем-нибудь другим…
— Не имеет значения. Если он все еще мокрый. Делай, как я сказала. Давай не будем спорить, ладно?
Шелк вынул платок, запятнанный кровью Элодеи. Он пошел к стеклу, и на каждом шагу он чувствовал себя так, как будто вот-вот взорвется или растает в воздухе, как дым.
— Я видела, как однажды он убил тысячу. Мужчин, главным образом. На площади. Я смотрела с балкона. Они становились перед ним на колени, и некоторые все еще опускались, хотя были уже мертвы.
Ему казалось неслыханным богохульством проводить своим рваным и окровавленным носовым платком вверх и вниз по этим совершенным чертам, которые, когда пыль исчезла, показались более реальными, чем его. Не Молпа; у Молпы волосы падают на лицо. Не…
— Я бы хотела упасть в обморок. Но он смотрел на меня со своего балкона. Много выше моего, и над ним развевался флаг. Маленькая стена. Тогда я жила в доме его друга. И видела очень многое. Сейчас мне уже все равно. Ты что-нибудь пожертвовал мне сегодня? Или вчера? Каких-нибудь больших белых кроликов или белую птицу?
Жертвы позволили ему узнать ее.
— Нет, Киприда, — сказал Шелк. — Моя вина. Но я пожертвую, как только смогу.
Она засмеялась, еще волнующе, чем раньше:
— Не утруждай себя. Или дай сделать это женщинам. От тебя я хочу другой службы. Ты хромаешь. Почему бы тебе не сесть? Для меня? За тобой стоит стул.
Шелк кивнул и сглотнул; оказывается, очень трудно находить слова в присутствии богини, и еще труднее, когда при этом твои глаза не могут оторваться от ее лица. Он попытался вспомнить ее признаки.
— Я повредил щиколотку, о Великая Богиня Киприда. Прошлой ночью.
— Выпрыгнув из окна Гиацинт. — На мгновение ее улыбка стала шире. — Ты выглядел как большой черный кролик. На самом деле ты не был должен. Ты это знаешь, Шелк? Ги не хотела ранить тебя. Ни большим мечом, ни чем-нибудь другим. Она любит тебя, Шелк. Я была в ней, я знаю.
Он глубоко вздохнул:
— Я должен был, Восхитительная Киприда, для того, чтобы сохранить целомудрие, благодаря которому я вижу тебя.
— Благодаря тому, что Ехидна разрешила тебе увидеть нас в Священных Окнах. Как ребенку.
— Да, Восхитительная Киприда; она это сделала из-за великой любви к нам.
— И я первая, Шелк? Ты еще никогда не видел бога?
— Видел, Восхитительная Киприда. Но не так. Я надеялся, что, однажды, когда стану старым, как патера Щука. Вчера на площадке для игры… И прошлой ночью. Я вошел без стука в женскую гардеробную и увидел на стекле цвета, похожие на Священные Оттенки. Я еще никогда не видел их, но нам рассказывали о них — мы должны были запомнить их описание и рассказывать о них вслух. — Шелк остановился и вдохнул воздуха. — И мне казалось — мне всегда казалось с тех пор, как я пользовался стеклом в схоле, — что бог может использовать стекло. Могу ли я рассказать об этом в схоле?
Киприда какое-то время задумчиво молчала.
— Не думаю… Нет. Нет, Шелк. Не говори никому.
Он, не вставая, поклонился.
— Я была там прошлой ночью. Да. Но не ради тебя. Иногда я играю с Ги. Она напоминает мне ту, кем была я, но все это скоро пройдет. Ей уже двадцать три. А тебе Шелк? Сколько тебе лет?
— Двадцать три, Восхитительная Киприда.
— Надо же. Видишь. Я подтолкнула тебя. Я знаю, что подтолкнула. — Она почти незаметно покачала головой. — Все это воздержание! Теперь ты видел богиню. Меня. Оно того стоило?
— Да, Любвеобильная Киприда.
Она опять рассмеялась, восхищенная:
— Почему?
Вопрос висел в тишине раскаленного селлариума, пока Шелк лихорадочно пытался заставить свой интеллект проснуться.
— Мы слишком похожи на животных, Киприда, — наконец, запинаясь, выговорил он. — Мы едим и растем, потом размножаемся и умираем. Самое скромное участие в более высоком существовании стоит любой жертвы.
Он подождал, скажет ли она что-нибудь, но она промолчала.
— То, что просит от нас Ехидна, на самом деле не такая уж и большая жертва, даже для мужчин. Я всегда считал его знаком, маленькой жертвой, которая должна показать ей, — показать всем вам, — что мы серьезны. Мы избавляемся от тысяч ссор и унижений, и, поскольку у нас нет своих детей, все дети — наши.
С ее восхитительного лица исчезла улыбка, ее место заняла печаль, которая заставила сжаться его сердце.
— Я больше не буду говорить с тобой, Шелк. Или, по меньшей мере, не очень скоро. Нет, скоро. За мной охотятся… — И ее совершенные черты лица превратились в танцующие цвета.
Он встал и обнаружил, что весь покрыт холодным потом — туника и сутана промокли насквозь, несмотря на жару, царившую в комнате. Он бессмысленно уставился на разбитое окно, то самое, которое он открыл, когда говорил с Орхидеей. Возможно, боги — сама Киприда — подтолкнула его открыть именно это окно; но Орхидея закрыла его, как только он ушел, и ему следовало знать, что она так и сделает.
