На тяжелом жестком лице Гагарки появилось озабоченное выражение:
— Твой друг, патера?
— Нет, — ответил Шелк. — Я не знал ее.
Гагарка улыбнулся. Он помог Гольцу перенести завернутое тело Элодеи внутрь, туда, где новый гроб, простой, но на вид крепкий, ждал на катафалке.
Из теней встала майтера Мрамор, серебряный блеск ее лица казался почти таинственным.
— Я распорядилась об этом, патера. Человек, которого ты послал, сказал, что они потребуются. Их можно вернуть, если они не подойдут.
— Завтра нам понадобится гроб получше. — Шелк пошарил в карманах и нашел чек Орхидеи. — Возьми вот это, пожалуйста. Это чек на предъявителя. Купи лед, полтележки льда, и посмотри, быть может они обналичат его. И цветы. И закажи могилу, если еще не поздно.
Едва заметное, но резкое и нескоординированное движение головы майтеры Мрамор выдало ее удивление при виде чека.
— Ты права. — Шелк кивнул, когда она опять посмотрела на него. — Большая сумма. Завтра утром я куплю животных для жертвоприношения: белую телку, если смогу ее найти, и кролика для Киприды — несколько, я должен сказать. И черного ягненка и черного петуха для Тартара; прошлой ночью я дал обет. Но лед мы должны получить сегодня вечером, и, если ты сможешь позаботиться об этом, майтера, я буду исключительно благодарен.
— Для Киприды?.. Хорошо, патера. Я постараюсь. — И она заторопилась прочь, быстрые удары ее ног казались негромким перестуком маленького барабана. Шелк покачал головой и оглянулся в поисках Гольца, но тот уже исчез, совершенно незаметно.
— Если в Вайроне есть лед, она его найдет. Она учит тебя, патера? — спросил Гагарка.
— Нет. Я бы хотел, чтобы учила — она и майтера Мята. Но я должен был попросить ее организовать плакальщиц. Ну хорошо, этим можно заняться завтра. Мы можем поговорить здесь, Гагарка, или ты предпочитаешь войти в дом?
— Ты уже ел, патера? Я надеялся поужинать с тобой, пока ты будешь мне рассказывать то, что произошло прошлой ночью.
— Боюсь, я не смогу оплатить свою долю.
— Я приглашаю тебя, патера. Я бы не дал тебе заплатить, даже если бы ты захотел. Но слушай здесь. — Голос Гагарки опустился до шепота. — Я во всем этом не меньше тебя. Я тебе помог. У меня есть право знать.
— Конечно. Конечно. — Шелк устало сел на стул рядом с катафалком. — Садись, пожалуйста. Мне вредно стоять, из-за щиколотки. Я расскажу тебе все, что ты захочешь узнать. Откровенно говоря, мне нужно кому-то все рассказать — о том, что случилось на вилле, и обо всем остальном. Обо всем, что случилось сегодня. И я бы очень хотел поужинать с тобой. Ты мне нравишься, и я ужасно голоден; но я не могу много ходить. Я бы очень оценил твою щедрость, возможно я приглашу тебя поужинать в другой вечер.
— Нам не нужно идти в Ориллу. Прямо на этой улице есть прекрасное местечко. У них подают самое нежное и сочное жаркое, какое ты когда-нибудь резал своей клешней. — Гагарка усмехнулся, показав квадратные желтые зубы, которые выглядели так, как будто ими можно было перекусить человеческую руку в запястье. — Допустим, я собираюсь купить авгуру — одному, которому это действительно нужно — вкусный плотный ужин. Какой он захочет. Это будет похвальный поступок — или как?
— Наверно, да. Тем не менее тебе надо подумать, достоин ли его авгур.
— Не боись, не забуду. — Гагарка подошел к гробу и стянул саван. — Кто она?
— Дочь Орхидеи, Элодея. Она была очень милой, и ты ее знал, я уверен.
— Ее
* * *
Мускус заметил свою орлицу еще до того, как вышел из поплавка. Она сидела на верхушке расколотой сосны, черный силуэт на фоне сверкающих небоземель, и, Мускус знал, искала доску с приманкой. С расстояния в пол-лиги она могла видеть доску яснее, чем он — ладони своих рук. Сейчас она должна быть очень голодной, орел (напомнил себе Мускус) — как сокол: сначала он должен научиться летать, и только потом он может убивать. Вероятно, она еще не охотилась за ягнятами, хотя и могла сделать это завтра — его самый большой страх.
Он обошел виллу. Мясо лежало на доске весь день; оно почти высохло, его покрывало толстое одеяло из мух. Он ударил по доске, чтобы прогнать их, потом принес новую приманку и мешок с дробленым маисом.
Приманка засвистела, когда он стал крутить ее на веревке в пять кубитов.
— Эй, сокол! Эй, сокол!
Однажды ему показалось, что он слышит слабый звон ее колокольчиков, хотя он и знал, что это невозможно. Он разбросал маис около стены, потом вернулся к доске и, ожидая, опять стал крутить наживкой. Было уже поздно — возможно, слишком поздно. Скоро станет совсем темно, и тогда она не сможет летать.
— Эй! Эй, сокол!
Насколько мог судить Мускус, орлица на далеком суку не шевелила ни перышком; но толстый коричневый древесный ткач уселся на скошенную траву у стены и принялся клевать маис.
Он опустил наживку, присел, взял игломет обеими руками и уперся левым локтем в левое колено. Длинный выстрел, в тусклом свете.
