— Я передам тебе послание богини, — сказал Шелк, — я и так слишком долго ждал. Она сказала, что тот, кто любит кого-то еще, кроме себя, не может быть совсем плохим. Элодея какое-то время спасала тебя, но ты должна найти кого-то еще, кто тебя спасет. То есть ты должна найти новую любовь.
Орхидея сидела молча какое-то время, которое Шелку показалось очень долгим. Белая телка, лежавшая под умирающей смоковницей, передвинулась в более удобное положение и опять стала жевать жвачку. Люди, ждавшие на Солнечной улице, по другую сторону стены сада, громко и возбужденно переговаривались. Шелк не понимал, что они говорят, хотя и мог легко угадать.
— Неужели любовь действительно значит больше, чем жизнь, патера? — наконец прошептала она. — Более важна?
— Не знаю. Но, как мне кажется, может быть.
— Я бы не сказала, что много чего любила в своей жизни. — Ее рот исказила горькая усмешка. — Деньги, только для начала. Но я же дала сто карт на похороны, верно? Может быть, это показывает, что я не люблю их так, как я думала.
Шелк поискал нужные слова:
— Боги вынуждены говорить с нами на нашем языке — языке, который мы всегда искажаем, — поскольку мы понимаем только его. У них, возможно, есть тысячи слов для тысяч способов любви, или десять тысяч для десяти тысяч; но когда они говорят с нами, они говорят «любовь», как и мы. Мне кажется, что иногда это должно затуманивать их мысль.
— Это будет нелегко, патера.
Шелк покачал головой:
— Я никогда не предполагал, что это будет легко, и, как мне кажется, Киприда тоже в это не верит. Если бы это было легко, она бы ничего не передала тебе, я уверен.
Орхидея сжала пальцами черные жемчужины.
— Я спрашивала себя, почему Киприда, Пас или еще кто-нибудь не спас ее. Кажется, сейчас я знаю, почему.
— Тогда расскажи мне, — сказал Шелк. — Я не знаю, и очень хотел бы узнать.
— Они не спасли, потому что спасли. Звучит смешно, верно? Не думаю, что Элодея любила кого-нибудь, кроме меня, и если бы я умерла прежде, чем она... — Орхидея пожала плечами. — И они дали ей уйти первой. Она была прекрасна и выглядела лучше, чем я когда-либо. Но она не была такой твердой. Во всяком случае, я так не думаю. Ты кого-нибудь любил, патера?
— Я не уверен, — признался Шелк. — В последний раз, когда мы говорили, я бы сказал, что этот мантейон. Но сейчас я знаю лучше — или думаю, что знаю. Как сказал Гагарка, я пытаюсь любить Внешнего, когда говорю о нем; однако иногда я его почти ненавижу, поскольку он не только удостоил меня посещением, но и возложил на меня множество обязанностей.
— Ты получил просветление. Кто-то сказал мне об этом, когда я шла сюда. И ты собираешься уйти из Капитула и стать кальде.
Шелк покачал головой и встал.
— Нам лучше вернуться в мантейон. Мы заставили пять сотен человек ждать в такой жаре.
Когда они расставались, она сильно удивила его, погладив по плечу.
* * *
Когда последнее жертвоприношение было завершено и отдан последний кусок священного мяса, он очистил мантейон.
— Сейчас мы положим Элодею в гроб, — объяснил он, — и закроем крышку. Те, кто желает в последний раз проститься с ней, могут, выходя, сделать это, но все должны уйти. Те из вас, кто хочет сопроводить гроб на кладбище, должны подождать снаружи, на лестнице.
Майтера Роза уже ушла, чтобы помыть рукавицы и священный нож.
— Я бы не хотела смотреть, патера, — прошептала майтера Мята. — Я могу?..
Он кивнул, и она поспешила в киновию. Провожающие один за другим проходили мимо; Орхидея подождала, чтобы стать последней.
— Ее перенесут эти мужчины, — сказала майтера Мрамор. — Для этого они здесь. Вчера я подумала, что кто-то должен будет это сделать, и на чеке был адрес. Я послала мальчика с запиской к Орхидее.
— Спасибо тебе, майтера. Я уже тысячу раз говорил: не знаю, что бы я делал без тебя. Пускай они подождут у входа, пожалуйста.
Синель все еще сидела на месте.
— Ты тоже должна выйти, — сказал он ей, но она, казалось, не услышала его.
Вернулась майтера Мрамор, они подняли тело из ледовой постели и положили в ждущий гроб.
— Я помогу тебе с крышкой, патера.
Он покачал головой.
— Мне кажется, что Синель хочет поговорить со мной, но она не может, пока ты здесь. Майтера, пожалуйста, иди ко входу, где ты не услышишь нас, если мы будем говорить тихо. — Он повернулся к Синель: — Ты можешь поговорить со мной, если хочешь, пока я закрепляю крышку.
Ее глаза сверкнули, но она ничего не сказала.
— Видишь ли, майтера должна остаться. Нас должно быть двое, тогда каждый из нас сможет засвидетельствовать, что другой не ограбил тело или не осквернил его. — Кряхтя, он поднял тяжелую крышку и поставил ее на место. — Если ты осталась, чтобы спросить меня, доверил ли я кому-нибудь то, что ты рассказала мне на исповеди, ответ — нет. Вероятно, ты не поверишь, но я действительно забыл почти все, что ты сказала. Мы с тобой сделали большое усилие, видишь ли. И как только я простил тебя, ты стала прощенной, эта часть твоей жизни закончилась, и нет смысла помнить о ней.
