Охрипший и обескураженный, он рубил и колол обожженные и поцарапанные пластины мерцающей разрывностью, которая была клинком азота, пока не засомневался, что даже тот, кто знает их тайну, может заставить их, как делал талос, распахнуться. Камни, раздирая уши, падали со стен и потолка туннеля, десятки раз угрожая убить его, пока, наконец, он не отпустил демона — рукоятка нагрелась так, что ее было почти невозможно держать; дверь так и не открылась, и ни на одной из пластин не появилось даже маленькой дырочки.
«
Вздохнув, Шелк снял сутану, сложил ее, положил на пол и стал бить по ней сложенной повязкой, пока та не стала горячее, чем рукоятка азота. Поставив ее на место, он с трудом поднялся на ноги, опять надел сутану (как приятно было ощутить ее тепло в холодном и вечно шепчущем воздухе) и решительно отправился в путь, выбрав направление, которое должно было привести его поближе к Лимне.
Он начал считать шаги с мыслью узнать, сколько он прошел под землей; вначале он считал в уме, шевеля губами и выпрямляя палец из сжатого кулака на каждой сотне. Вскоре он обнаружил, что считает вслух — слабое эхо голоса успокаивало, — и что больше не уверен, закрыл ли он кулак один раз, достигнув пятисот шагов, или дважды, достигнув тысячи.
Туннель, который казался неизменным, постепенно начал меняться, и вскоре Шелк забыл о счете, торопясь исследовать его. В некоторых местах первоначальный песчаник уступал место коркамню, размеченному, как кубитовая линейка, швами с интервалом в двадцать три шага. Иногда, несмотря на звук шагов, ползучие огоньки отказывались зажигаться, и ему приходилось идти в темноте; хотя он и понимал, насколько глупы его страхи, ему не удавалось полностью прогнать мысль, что он может упасть в яму или что в темноте его может поджидать другой талос или что-нибудь еще более страшное. Дважды он проходил мимо наглухо закрытых дверей-зрачков, похожих на ту, под святилищем Сциллы, которая не пустила его; однажды туннель разделился, и он повернул налево, наугад; трижды боковые туннели, темные и угрожающие, вливались в тот, по которому он шел.
И всегда ему казалось, что он слегка спускается: воздух в туннеле становился все более холодным, стены — более влажными.
На ходу он молился при помощи четок, потом попытался совместить расстояние, пройденное за три полных оборота четок, с последующим счетом шагов; получилось десять тысяч, три сотни и семьдесят — эквивалент пяти полных оборотов плюс лишняя декада. Если к этому добавить первоначальные пять сотен (или, возможно, тысячу) будет...
К этому времени щиколотка уже нестерпимо болела; как и раньше, он обновил повязку и поковылял дальше по туннелю, который с каждым спотыкающимся шагом давил на него все больше и больше.
Часто его мучило почти неудержимое желание повернуть назад. Ему казалось, что, если бы он дал азоту остыть и опять попытался бы взломать дверь, она бы легко уступила и сейчас он был бы в Лимне. Гагарка назвал несколько мест, где можно хорошо поесть; Шелк попытался вспомнить их названия, и наименования других, мимо которых он проходил, когда искал Хузгадо.
Нет, их называл кучер фургона. Одно, сказал он, достаточно хорошее, но дорогое; «Ржавый Фонарь», точно. В кармане было не меньше семи карт — пять за похороны Элодеи, плюс две из трех, которые он вытребовал у Крови в фэадень. Ужин с Гагаркой в ресторане на холме стоил Гагарке восемнадцать битов. Тогда сумма казалась невероятно большой, но она вообще ничто в сравнении с семью картами. Роскошный ужин в Лимне в одной из лучших гостиниц, удобная кровать и превосходный завтрак еще и оставят ему сдачу с одной карты. Казалось глупым не повернуть назад, когда все это находилось (или можно было легко сделать, чтобы находилось) так близко. В голове промелькнула полудюжина слов — все неиспробованные, — которые могли открыть дверь:
Много хуже было ни на чем не основанное чувство, что он уже повернул назад, что идет не на север, к Лимне, а опять на юг; что в любую минуту, за любой извилиной или поворотом, он опять увидит мертвого талоса.
