— Она убежала. Я говорил с талосом, но видел ее.
— Она крутилась поблизости, когда я очнулся, — сказал Гагарке Кремень. — Она нашла гранатомет, только без гранат. Там, где мы были, обнаружился еще и другой, разбитый. Могет быть, она принесла его, не знаю. Короче, после того, как я поговорил с патерой о тебе и еще паре других вещей, я показал ей, как разрядить плохой и загрузить гранаты в хороший.
— Она носилась по туннелю, пока авгур тебя штопал, — сказал Плотва Кремню. — А амбал лежал, откинув копыта, и никто не знал, насколько серьезно его зацепило. Когда она вернулась взад и увидела, что он даже башкой не шевелит, она как рухнет на землю — и в слезы.
Гагарка почесал ухо.
— Тебе пробило черепушку, амбал, и не верь никому, кто скажет по-другому. Я уже видал такое. У меня на лодке был парень, так его приложило головой о мачту. Он валялся на койке пару ночей, пока мы плыли к берегу. Вроде как поначалу он еще чегой-то говорил, но потом совсем сбился с курса. Мы притащили его к доктору, и вроде бы тот зашил его, как положено, но все равно парень отдал концы на следующий день. Тебе, слышь, свезло, что ты не стукнулся еще хуже!
— А почему ты считаешь это удачей? — спросил его Кремень.
— Ну, включи мозги, а? Он же не хочет подохнуть, не больше, чем я!
— Все вы, недоумки, так говорите. Только взгляни на это по-другому. Нет больше волнений, нет больше работы. Не надо патрулировать эти гребаные туннели, сувать нос в каждую дырку, не находить ничего и прыгать от счастья, если удастся подстрелить бога. Не надо...
— Стрелять бог? — поинтересовался Орев.
— Ага, — сказал Гагарка. — О какой хрени ты говоришь?
— Так мы их называем, — объяснил Кремень. — На самом деле они животные. Вроде как доги, только уродливые, вот мы и поменяли первую букву.
— Никогда не видел здесь ни одного гребаного животного.
— Так ты и был здесь недолго. Их тут полно. Летучие мыши и большие слепые черви, особенно под озером. А эти боги — они здесь повсюду, только счас нас пятеро, и я — солдат. Да еще и огоньки на всем протяжении. Вот придем туда, где потемнее, будьте начеку.
— Ты же не прочь сдохнуть, — напомнил ему Плотва. — Ты вроде только что так сказал.
— Счас против. — Кремень указал на туннель и на Наковальню, шедшего кубитов на сто впереди. — Это то, что я пытаюсь объяснить тебе. Гагарка сказал, что ему не нужна банда или предводитель, вроде патеры, или еще что-то в этом роде.
— Не нужна, — объявил Гагарка. — Это гребаная правда.
— Тогда садись прямо здесь. И спи. Плотва и я пойдем дальше. Могу тебе сказать, что ты выглядишь довольно паршиво. Тебе не нравится идти. И нет никакой причины тебе идти. Я подожду, пока мы почти потеряем тебя из виду, и всажу в тебя пару пуль.
— Нет стрелять! — запротестовал Орев.
— Я подожду, пока ты не уснешь, сечешь? И ты не поймешь, когда это произойдет. Ты подумаешь, что я вообще этого не сделаю. Что скажешь?
— Нет, спасибо.
— Ага, это именно то, что я пытаюсь до тебя донести. Это звучит не слишком хорошо для тебя, верно? Если я буду настаивать, ты скажешь, что заботишься о своей девушке даже тогда, когда ты ранен так, что не можешь позаботиться о себе. Или, могет быть, о твоей говорящей птице или еще о ком-то. Только это все трепотня, потому как на самом деле ты этого не хочешь, даже если понимаешь, что в этом больше смысла, чем в том, что ты делаешь.
Гагарка, слабый и больной, пожал плечами:
— Ну, если ты так говоришь.
— Для нас все не так. Просто сесть где-то там и дать всему замедлиться, пока я засыпаю, и уснуть, и чтобы никто не приходил будить меня — вот это звучит хорошо. И это звучит хорошо для сержанта, тоже, и для майора. И мы не поступаем так только потому, что нам полагается защищать Вайрон. А это значит кальде, потому что он один говорит, что хорошо для Вайрона, а что нет.
— Предполагается, что новым кальде будет Шелк, — заметил Гагарка. — Я его знаю, и так сказала Сцилла.
Кремень кивнул:
— Будет здорово, если это произойдет, но еще не произошло и, могет быть, никогда не произойдет. Но у меня сейчас есть патера, сечешь? И я могу идти за ним и все время охранять его, и он даже не говорит мне не охранять, как делал поначалу. Так что я хочу сидеть и умирать не больше, чем ты.
Орев одобрительно подпрыгнул.
— Хорош! Хорош!
* * *
— Ты
— Это все, что случилось с того времени, когда патера Шелк отпустил мне грехи в сфингсдень, — объявила Синель. — Во всяком случае, все, что я помню. — И извиняющимся тоном добавила: — Прошло не шибко много времени, и ты сам сказал: все, что я сделала, когда была Кипридой или Сциллой, не считается.
