К детям, старухам и старикам присоединился юноша. Было в нем что-то знакомое, хотя Шелк, близоруко глядя на его склоненную голову, не сумел узнать его. Невысокий юноша, в бледно-желтой тунике с великолепными золотыми нитями, черные кудри сверкали под лучами солнца.
Сердце быка зашипело и с грохотом взорвалось — обрушилось, если использовать евхологический[66] термин, — выбросив фонтан искр. Знак беспорядков в государстве, но знак, который пришел слишком поздно; бунт превратился в революцию, и казалось вполне возможным, что в этой революции уже пали первые жертвы.
И, действительно, веселый доктор Журавль уже погиб, вместе с серьезным юным трупером. Этим утром (только этим утром!) он, Шелк, сказал капитану, что необходимо использовать ненасильственные методы, чтобы сбросить Аюнтамьенто. Он имел в виду отказ платить налоги и забастовки, и, возможно, арест и заключение в тюрьму — при помощи гвардейцев — чиновников, оставшихся верными выжившим четырем советникам. Вместо этого он помог спустить с привязи ураган; он мрачно напомнил себе, что ураган — старейший из символов Паса, и постарался забыть слова Ехидны о «Восьми Великих Богах».
Заключительным отточенным движением он срезал последний кусок шкуры с ляжки быка и бросил его в середину алтарного огня.
— Благожелательные боги приглашают нас присоединиться к их пиру. Они щедро возвращают нам еду, которую мы предложили им, сделав ее святой. Мне кажется, что дарителя среди нас нет. В таком случае все те, кто почитают богов, могут выйти вперед.
Юноша в бледно-желтой тунике двинулся к туше быка.
— Пусть дети подойдут первыми! — прошипела какая-то старуха, схватив его за рукав. Шелк подумал, что юноша, скорее всего, не посещал раньше жертвоприношения, потому что сам был почти ребенком.
Каждому он отрезал кусок бычьего мяса, подавая им его на кончике жертвенного ножа — единственное мясо, которое многие из этих детей попробуют за долгое время, хотя все, что останется, будет приготовлено завтра для удачливых учеников палестры.
Если завтра будут палестра и ученики.
Последней подошла маленькая девочка. Внезапно набравшись храбрости, Шелк отрезал ей значительно более толстый кусок, чем остальным. Если Киприда решила завладеть Синель из-за ее огненных волос, почему она выбрала и майтеру Мята, как та сама призналась ему в беседке перед тем, как они уехали в Лимну? Неужели майтера Мята в кого-то влюблена? Его разум отверг это, и все-таки... Неужели Синель, в приступе ужаса заколовшая Элодею, любила кого-то помимо себя? Или себялюбие нравится Киприде так же, как и любой другой вид любви? Нет, она категорически сказала Орхидее, что необходимо любить кого-то еще, кроме себя.
Первой старухе он дал даже еще больший кусок. Сначала старухи, потом старики, затем одинокий юноша и, последней, майтера Мрамор (единственная оставшаяся на жертвоприношении сивилла) — для кухни палестры и киновии. Где была этим утром майтера Роза?
Первый старик пробормотал благодарности, выражая признательность ему, а не богам; он вспомнил, что остальные делали то же самое во время похорон Элодеи, и решил поговорить об этом с паствой в следующий сцилладень, если к этому времени останется на свободе.
Вот и последний старик. Шелк отрезал ему толстый кусок, потом его взгляд скользнул мимо старика и юноши, стоявшего за ним, на майтеру Мрамор — она, скорее всего, не одобрит, — и тут он внезапно узнал молодого человека.
На мгновение, показавшееся очень долгим, он застыл, не в состоянии двигаться.
Другие двигались, но их движения казались замедленными, как у мух в меду. Майтера Мрамор медленно двигалась к нему, склонив голову в тонкой улыбке; очевидно, она чувствовала то же, что и он: завтрашняя палестра более чем сомнительна.
Последний старик медленно вздернул голову и отвернулся, обнажив десны в беззубой улыбке. Правая рука Шелка страстно стремилась в карман брюк, где ее ждал позолоченный игломет, который доктор Журавль подарил Гиацинт; но тогда сначала надо было избавиться от жертвенного ножа, а это заняло бы недели, если не годы.
Вспышка смазанного маслом металла — Мускус выхватил свой игломет — смешалась с более тусклым блеском запястий майтеры Мрамор. Щелчок спускового крючка утонул в зловещем свисте дрожащей иглы, прошедшей через рукав сутаны Шелка.
Руки майтеры Мрамор сомкнулись вокруг Мускуса. Шелк полоснул ножом по руке, которая держала игломет. Тот упал, и Мускус вскрикнул.
Старухи заторопились прочь (потом они назовут это бегом); некоторые гнали перед собой детей. Маленький мальчик стрелой пролетел мимо Шелка, обежал вокруг гроба, вновь появился с иглометом Мускуса в руке, неуверенно держа его двумя руками, и — абсурд! — направил его на самого Мускуса.
Два озарения пришли к Шелку одновременно. Первое: Ворсинка легко может убить Мускуса, случайно выстрелив. Второе: его, Шелка, это не тревожит.
Большой палец Мускуса болтался на полоске кожи, кровь из него смешалась с кровью белого быка. Все еще стараясь осмыслить ситуацию, Шелк спросил:
