Книга Длинного Солнца полностью

— В нынешних обстоятельствах от этого придется отказаться. Но они и не белые. И не черные, как совершенно справедливо сказал мой старый товарищ. Поэтому каждая должна быть предложена всем богам.

Взглянув на первую жертву, Наковальня обратился к Священному Окну, театрально подняв руки и голос:

— Примите вы, все боги, в жертву этого прекрасного поросенка. Но мы просим, поговорите с нами, расскажите нам о тех временах, которые придут. Что мы будем делать? Ваш самый легкий намек стал бы... стал...

Продолжить ему не удалось.

Серебристое сияние пошло цветными пятнами, бледные пастельные тона которых могли быть тенями или фантомами, зрительными иллюзиями нарушенного зрения, мазками розового и лазоревого; они расцветали и опадали, выбрасывая из себя жемчужные и эбеновые отростки.

Гагарка, стоявший рядом с молодой свиньей, бросил нож и упал на колени. На мгновение ему показалось, что он различил лицо слева. Потом другое, совсем непохожее, справа. Заговорил голос, которого Гагарка никогда не слышал, наполненный ревом могучих моторов. Голос похвалил его и потребовал, чтобы он искал кого-то или что-то. Время от времени, всего лишь время от времени, он слышал или, по меньшей мере, думал, что слышал, слова, которые знал: призрак, авгур, план. Наконец наступила тишина.

Наковальня тоже стоял на коленях, умоляюще вытянув вперед руки; его лицо напоминало детское.

Поросенок исчез; возможно, его втянуло в Окно или он пробежал через сумрачный мантейон и выбрался наружу, в ветреное зимнее утро.

Кремень стоял по стойке смирно, отдавая честь правой рукой.

После того, как голос замолчал и наполовину сформировавшиеся цвета исчезли, какое-то время, долгое или короткое, царило молчание; паства старого мантейона на Солнечной улице превратилась во множество статуй, статуй с широко раскрытыми глазами и разинутыми ртами.

Потом начался шум. Те, кто сидел, вскочили на ноги; те, кто стоял на коленях, подпрыгнули и стали танцевать на скамьях. Некоторые выли, как от нестерпимой боли. Некоторые кричали, как в экстазе. Одна женщина билась в припадке, размахивая руками и ногами; она корчилась, как раздавленная муха, изрыгала кровавую пену изо рта, кусала язык и губы, но никто не замечал ее или всем было все равно.

— Он ушел. — Гагарка медленно встал, все еще глядя на уже пустое Окно. И сказал, громко, настолько громко, чтобы его услышал Кремень: — Больше он не здесь. Но это был он, а? Это был Пас.

Стальная рука Кремня лязгнула о его стальной бок, как будто столкнулись мечи.

— Кто-нибудь... Ты понял его, патера? Мне показалось, что он говорил о... о... — Человек, которого Гагарка не знал, протянул руку и коснулся плаща Гагарки с таким видом, как будто касается Священного Окна.

— ...том, что любит меня, — слабо заключил Гагарка. — Вроде как он любит меня, вот как это прозвучало. — Никто его не услышал.

Наковальня поднялся на ноги и неверной походкой подошел к амбиону. Его рот открывался и закрывался, и губы двигались, образуя слова, которые никто не слышал в оглушающем шуме. Наконец он сделал знак Кремню, и тот громовым голосом призвал к молчанию.

— Моя задача... — голос Наковальни поднялся до визга; он прочистил горло. — Моя задача — объяснить вам высказывание бога. — Возвращение к привычному говору нараспев восстановило его уверенность. — Истолковать его послание и передать его команды.

— Это был Пас, а? — крикнул человек во втором ряду.

Наковальня кивнул, его щеки тряслись:

— Это был он. Лорд Пас, Отец витка и Создатель Богов. — Ни он, ни его слушатели не заметили ошибки.

— Он говорил со мной, — сказал Кремень Гагарке с зарождающейся радостью. — Однажды я видел его издалека — он принимал парад. На этот раз он говорил со мной. Вроде как я говорю с тобой, и дал мне приказ.

Гагарка механически кивнул.

— Патера тоже его слышал, а? Он точно должен был услышать. Мы еще много лет будем говорить о том, как Пас разговаривал с нами и отдал мне приказ. Я и патера.