— Тогда я собираюсь... нет, это шиза. Прощай, Громила. — Ее губы коснулись его.
— Гагарка, сын мой! — Наковальня стоял позади алтаря, указывая, куда класть поленья. — У нас уже больше дерева, чем требуется. Скажи им прекратить.
Он так и сделал, радуясь, что есть хоть какое-нибудь дело.
Стоя за амбионом Шелка, Наковальня встал на цыпочки, вытянувшись в полный рост и даже выше.
— Благословение святого авгура всем и каждому из вас, дети мои. Тише, там! Это мантейон, дом, священный для бессмертных богов. — Настал тот самый час, о котором он мечтал с детства.
— Кремень, сын мой. Лучше всего возлагать наши благочестивые дары на огонь, зажженный прямо от милосердных лучей солнца. Но в этот пасмурный день мы лишены такой милости. Если ты заглянешь в ризницу за Священным Окном, ты найдешь хранитель огня, сосуд, металлический или скромный терракотовый, в котором хранится священная искра, приготовленная специально для такого часа.
— Я иду туда, патера.
Наковальня опять повернулся к пастве:
— В это мгновение, дети мои, я испытываю огромное искушение открыть вам свою сущность и самые различные злоключения и испытания, через которые я прошел, чтобы оказаться перед вами сейчас. Однако я воздержусь. Как вы видите, я авгур. И я тот самый авгур, которого Жгучая Сцилла назначила будущим Пролокьютором и поручила полностью разрушить Аюнтамь...
Вспыхнувшие аплодисменты заставили его на полминуты замолчать.
— Кроме того… могу ли я назвать тебя другом, Гагарка? Я — друг Гагарки и страдал не меньше его.
— Классный парень, — отозвался Гагарка, стоявший на полу мантейона.
— Спасибо тебе. Осажденный, как вы должны знать, печалями, в поисках места благословенного спокойствия, я вспомнил об этом мантейоне, принадлежащем новому кальде, вспомнил об этом месте, в которое я могу удалиться, чтобы молиться и размышлять над непостижимыми путями богов. Я не был здесь, но много слышал о нем в течение этих коротких дней, с тех пор как Гагарка и мой дорогой друг Кремень...
— Она здесь, патера. — Кремень продемонстрировал продырявленный глиняный горшок, из которого лилось слабое багровое сияние.
— Гагарка, не поможешь ли мне? В том, что будет нашим совместным жертвоприношением?
— Он должен их убить! — крикнул почти бестелесный голос.
— Он это сделает, с моим благословением. Ты знаешь слова литургии, Гагарка?
Гагарка поднялся по ступенькам к алтарю.
— Нет, я не знаю слов, патера. Ты должен произнести их.
— Я это сделаю. И если Гагарка будет помогать, разве можно исключить моего дорогого друга Кремня? Разведи священное пламя в топке, Кремень, пожалуйста.
Я получил ключ, пришел сюда и закрылся внутри, считая благословенный скрип замка одним из сокровищ моего духа. Я пришел сюда, как я и сказал, в поисках спокойствия, решив отдаться молитвам и мольбам. Я нашел этот мантейон именно таким, каким надеялся, и провел много часов на коленях, самый смиренный проситель бессмертных богов. Это практика, которую я рекомендую всем без исключения.
Язык пламени взметнулся вверх, когда Кремень подул на дерево, сложенное на алтаре.
— Я был защищен от всех помех. Или я так думал. Потом появились вы, буйная толпа, и подняли меня к этому священному амбиону. Как ясно говорят боги! Преодолевающая Сцилла подняла меня к Пролокьюторству. А сейчас меня предупредили, что Пролокьютор — я — не может быть святым отшельником, однако может стремиться к покою. Молитесь за меня, дети мои, как я сам молюсь за себя. Не дайте мне забыть этот урок!
Гагарка, сын мой, есть ли у тебя нож для жертвоприношения?
Гагарка вынул из-за голенища нож.
— Это все, что у меня есть, патера.
— Вполне подойдет. Принеси его мне, и я благословлю его. — Наковальня так и сделал, начертав знак сложения на клинке. Он еще не закончил, когда Кремень вынужден был отступить на шаг от танцующих языков пламени.
— Если бы это была обычная священная церемония, сейчас я бы спросил дарителей, какому богу из Девяти, или другим бессмертным богам, желают они предложить эти великолепные жертвы. Однако сегодня...
— Тартару! — крикнул кто-то. — Он всегда с ним!
— Они не черные, — сказал ему Гагарка.
Наковальня торжественно кивнул:
