Как только кинжал вынули из раны, кровь потекла обильнее; несмотря на все пронзительные крики, Шелк слышал, как она капает со ступенек на крошащиеся плиты дворика: как будто неравномерно тикают сломанные часы.
Орхидея тщательно оглядела кинжал.
— Мужской. Человека по имени Кот. — Повернувшись лицом к дворику, она крикнула: — Замолчите, все! Слушайте меня! Кто-нибудь знает парня по имени Кот?
— Я, — маленькая темноволосая девушка в рваной сорочке протиснулась поближе. — Он иногда приходит.
— Он был здесь прошлой ночью? Когда ты видела его в последний раз?
Девушка покачала головой:
— Я не уверена, Орхидея. Быть может, месяц назад.
Полная женщина вразвалку пошла к ней, держа кинжал перед собой; девушки расступались перед ней, как утята перед уткой.
— Ты знаешь, где он живет? Кого он берет, обычно?
— Нет. Меня. Иногда, если я занята, Элодею.
Журавль встал, посмотрел на Шелка, покачал головой и убрал аускулятор.
Рев Крови удивил их всех.
— Что здесь происходит? — Толстотелый, на голову выше большинства женщин, он шагнул во дворик с видом генерала, приехавшего на поле боя.
Орхидея ничего не сказала, и девушка с малиновыми волосами устало ответила за нее:
— Элодея мертва. Она только что убила сама себя. — Она держала под мышкой чистую простыню, аккуратно сложенную.
— Почему? — требовательно спросил Кровь.
Никто не ответил. Девушка с малиновыми волосами развернула простыню и протянула край Журавлю. Вместе они накрыли ей тело мертвой женщины.
Шелк убрал четки и спустился по лестнице во двор. Следуя примеру брюнетки с отекшими глазами, он нырнул под перила и достал из-под простыни свой носовой платок.
— Она не… не вечная. Даже младше, чем я, — пробормотал Шелк, наполовину самому себе.
Орхидея повернулась и посмотрела на него:
— Да, не вечная. А теперь заткнись.
Мускус забрал у нее кинжал, внимательно изучил и протянул для осмотра Крови.
— Он — парня по имени Кот, который иногда заходит сюда, — объяснила Орхидея. — Наверно, он дал ей или, почему-то, оставил в ее комнате.
Кровь усмехнулся:
— Или она украла его у этого Кота.
— Мои девочки не крадут! — И как башня рушится, подмытая невидимым потоком, так и Орхидея разразилась слезами; нечто ужасное, почувствовал Шелк, было в том, чтобы видеть это жирное отвердевшее лицо перекошенным, как у плачущего от горя ребенка. Кровь ударил ее дважды, слева и справа, безрезультатно, хотя эхо от обоих ударов отразилось от стен дворика.
— Не делай этого снова, — сказал ему Шелк. — Ей это не поможет, а тебе может повредить.
Не обращая на него внимания, Кровь указал на неподвижное тело под простыней:
— Эй, кто-нибудь, уберите его. Ты, там. Синель. Ты достаточно здоровенная. Подними ее и унеси в ее комнату.
Женщина с малиновыми волосами отступила назад, вся дрожа; на ее высоких скулах виднелись красные пятна, грубые и неестественные.
— Могу я посмотреть, пожалуйста? — Шелк проворно выхватил кинжал у Мускуса. Рукоятка была из отбеленной кости; выжженный на кости и раскрашенный от руки кот шел с важным видом, держа в челюстях крошечную черную мышь. Рукоятку окружал раскаленный хвост кота. Узкое заостренное лезвие было отлично заточено, но не гравировано.
— Почти новый, — пробормотал он. — Не слишком дорогой, но и не слишком дешевый.
— Любой дурак может это видеть, — сказал Мускус и забрал кинжал.
— Патера. — Кровь прочистил горло. — Ты был здесь. Вероятно, ты видел, как она это сделала.
Шелк все еще думал о кинжале.
— Сделала что? — спросил он.
— Убила себя. Давай встанем в тень. — Взяв Шелка за локоть, Кровь провел его в пятнистую тень галереи, вытеснив оттуда тараторящий круг почти голых женщин.
— Нет, не видел, — медленно сказал Шелк. — Я был внутри, разговаривал с Орхидеей.
— Очень плохо. Быть может, ты хочешь еще подумать об этом. Быть может, ты все-таки видел, через окно или что-то в этом роде.
Шелк покачал головой.
— Ты согласен с тем, что это было самоубийство, верно, патера? Даже если ты не видел этого сам? — Тон Крови явно говорил об угрозе.
Шелк прислонился спиной к разбитому коркамню, оберегая сломанную щиколотку.
— Когда я впервые увидел тело, ее рука все еще лежала на рукоятке ножа.
Кровь улыбнулся:
— Вот это мне нравится. В таком случае, патера, ты согласен, что нет никакой причины сообщать об этом.
— Если бы я был на твоем месте, я бы безусловно этого не хотел. — Себе самому Шелк неохотно признался: он уверен, что женщина не покончила жизнь самоубийством, и закон требует, чтобы о насильственной смерти было сообщено властям (хотя у него не было иллюзий насчет усилий, которые они приложат, чтобы расследовать смерть такой женщины); и даже если он оказался здесь совершенно случайно, все равно он должен уйти отсюда как можно быстрее — и ни честь, ни мораль не требуют от него говорить все это, потому что любое слово в такой ситуации бесполезно и несомненно подвергнет опасности мантейон. Все это было совершенно разумно и хорошо обосновано; но, обдумывая все это, он почувствовал презрение к себе.
