Она нахмурилась, перевела взгляд на Мадлен. Та беззаботно пожала плечами: счастливые часов не наблюдают, вот и я не стану – ни часов, ни лет. Все молча, растерянно переглядывались, как будто что-то случилось, но никто не заметил, что именно, только волна прошла – всё уже не так, но как? Что произошло? Еле заметно качнулась земля под ногами – это землетрясение или показалось? И какого ответа ждут все? И на какой вопрос?
Только шипели капли жира, падая на темнеющие угли, и едва слышно поскрипывало кресло-качалка.
Девять, сказал Рей. Доку показалось, что все услышали этот голос. Он встал, подошел к Мадлен, требовательно протянул руки.
– Не дам я его тебе! – вскрикнула Мадлен, быстро отворачиваясь, заслоняя собой ребенка. – Ты ему навредишь.
– Нет.
– Не дам!
– Мне – дашь? – тихо спросил Гайюс.
Мадлен огляделась. Все как будто потянулись к ней, и Ягу, и Енц, и Данди. Тир стоял, сжимая и разжимая кулаки, с лицом, как у сомнамбулы. Калавера переводила взгляд с Мадлен на Дока, нехорошо усмехаясь. Один Гайюс просто сидел, опустив на колени мягкие руки, просто смотрел, ничего не выражая лицом. Мадлен бросила на Дока злобный взгляд и, аккуратно обойдя его, приблизилась к Гайюсу, положила ему в руки сверток. Гайюс кивнул, молча развернул одеяло. И тут все услышали, что ребенок плачет: тихо, непрерывно, на одной тоскливой безысходной ноте. Даже непонятно было, как они могли не слышать этого раньше – одеяло не было таким уж толстым. А еще через миг они осознали, что слышали этот звук всё время, просто не замечали. Тихий монотонный вой был как будто примешан ко всем звукам, к разговорам и шелесту листвы, потрескиванию и шипению в костровой чаше, ко всем словам и вздохам, ко всему смеху, ко всему молчанию этого вечера. Но они не замечали его, почти так же, как не замечали присутствия Клемса. И все посмотрели на Клемса, а потом снова на ребенка, старательно впихивая в себя открывшееся им зрелище.
К невыносимо огромной голове, покрытой редким рыжим пухом, как будто прицеплено было крохотное тело в подгузнике и мягкой белой рубашечке и кружевных носочках.
– Ох ты ж, девочка… – выдохнула Ягу. – Как же тебя…
– Это мальчик, – поправил обретший дар речи Тир. Голос у него был, как из картона.
– А что с ним?
– Ну, как минимум, гидроцефалия, – сказал Гайюс. – А что еще… Тир?
– У нее всё, – Тир кивнул головой на Мадлен. Та сунула руку в карманы своего мешковатого пестрого платья, вынула пластиковый конверт, отдала Гайюсу.
Перебрав бумажки, он сложил их обратно.
– Так чем вы его кормите?
Тир снова кивнул на Мадлен.
– Молоком, конечно. Он же больше ничего не ест. Как ни старайся. Ну и что же теперь? Совсем не кормить? Он так любит молоко…
– Но не усваивает? – подошла ближе Калавера.
– Ну, не то чтобы не усваивает, – сказал Гайюс. – Просто оно на него действует как яд.
– Но он его любит! – всхлипнула Мадлен. – А я его люблю, я же не могу ему отказывать. Он ведь больше совсем ничего, совсем…
– Но ему же нельзя. Ты же его травишь, – сказала Ягу. – Почему ты ничего не говорила нам?
– А вы тут ни при чем! – ощерилась Мадлен, сделавшись сразу такой, какой они все ее помнили: маленькой, смертельно опасной.
– Как это ни при чем? – возмутилась Ягу. – Это же мы с Данди его сделали.
– А где Кристина? – спросил Данди.
– Ти-хо! – по слогам сказала Калавера, но сейчас не услышали даже ее. Все спуталось, говорили все разом, перебивая друг друга, только некоторые реплики взлетали над бурным потоком и не всегда можно было понять, кто что сказал.
– Казеин!
– А где Кристина?
– Он что, совсем-совсем никакой?
– Да он же говорит, вы что, не слышите!
– Ну не может он говорить, не может! Казеин же ему нельзя было…
– Вот же дрянь!
– Да что вы все гадости несете про молоко? – закричала в конце концов Мадлен. – Все же знают, что единственная подходящая и безопасная пища для младенца – это материнское молоко.
– И сколько лет младенцу? – ядовито осведомилась Калавера.
– А сколько бы ни было! Это святое!
– Ты сама до сих пор материнское молоко сосешь – вот и у тебя такая башка. «Ах, мама сказала то, ах, мама сказала это!» Носишься со своей мамочкой-кровопийцей, как с… – Калавера не успела подобрать подходящее сравнение, Мадлен зашипела в ответ:
– А ты вообще материнского молока не нюхала! Муньека! Чучело фарфоровое!
– Да, я кукла, и что? Ты на себя посмотри. А туда же: молоко, молоко, мамочкино молоко. Да лучше вообще его не нюхать и не пробовать, чем вот так, – Калавера развела руки по сторонам головы, показывая гигантский размер. – Вот он не согласен ни на что, кроме молока, а молоко его уродует и убивает.
Повернулась к Доку и яростно выпалила: – Тебя это тоже касается!
– А я-то при чем?
– А то ни при чем!
– Правду говорят, что любая женщина может из ничего сделать шляпку, салат и скандал, – хмыкнул Енц. Калавера бешено зыркнула на него, но он не отвел взгляда.
– Не любая, – возразила Ягу, как бы случайно встав между ними. – Я не готовлю, не ношу шляпки и не люблю говорить зря. Я всё сразу исправлю по своему разумению. Или пройду мимо. Кстати, насчет материнского молока. Мадлен ему не мать.
