– Нет чтобы меня утешать и подбадривать, – хмурится Рыжая. – Всё только этой… Вы сговорились. Так нечестно. И правила менять не вздумайте! Я тогда с вами играть не буду, а без меня у вас ничего не получится.
– А мы вместо тебя Кристину возьмем.
– Ей нельзя. Она беременная. Её вообще сейчас нет! И не будет, если я не сплету для нее…
– Шшш! – дружно шипят ее товарки. Рыжая кивает, настороженно оглядываясь.
– Тогда Ягу возьмем, – продолжает Мадлен. – Она черная, она сильная, она подойдет.
– А зато рыжей у вас не будет. Без рыжей ничего не получится.
– Это ты с чего взяла?
– Это я правила поменяла.
– Эй, так нечестно!
– А вам можно?
– Это кому это «вам»? Я все пальцы продырявила, а эта валяется на диване с книжкой! Моя мама говорила, что если все время читать, то всю жизнь профукаешь. Лучше бы убралась в своей… пирамиде, пылища по углам – картошку сажать можно! И черепа валяются.
– Они хрустальные.
– Хрусталь должен в серванте стоять, а не по углам валяться!
Они очень старательно ссорятся, не изображают ссору, а ссорятся по-настоящему, Жизнь против Смерти и Любви, Смерть против Любви и Жизни, Любовь против них обеих. Чтобы никто-никто ни в каком из приблизившихся миров не заметил, что они заодно в это призрачное, зыбкое утро, чтобы никто не уличил их в сговоре с преступной целью, потому что им-то что, а вот всех причастных…
Команду Дока держали по отдельности – так, на всякий случай. Вдруг не только сам Док, вдруг все они уже понахватались, да и кровавые жертвоприношения наводили на странные мысли. Вот только удержишь ли по отдельности людей на излете той ночи, когда миры головами совокупляются?
Черная-пречерная Ягу, меряя шагами камеру, думая о белобрысом Данди и о том, почему она все еще зовет его Новеньким, даже в постели, больно стукнулась носом о каменную спину белобрысого Данди, который дернулся, развернулся – и схватил ее руками, как настоящую, хотя сквозь нее, если быть откровенным, всё-таки немного просвечивала крашеная белым стена. Но это его не остановило.
Жилистый Тир и могучий Бобби, схожие, как молочный шоколад и горький, таким же образом наткнулись друг на друга, а мгновением позже между ними образовался темно-русый Енц. Шипя и потирая бока, они расступились – и как раз в этот промежуток неведомая сила водрузила парочку, замершую в поцелуе. Как-то странно было чувствовать и осознавать, что все они оставались в своих камерах, но при этом были рядом и могли дотронуться друг до друга, и не только дотронуться, как наглядно демонстрировали Данди и Ягу. Бобби одобрительно свистнул, Тир коротко вздохнул. Енц похлопал влюбленных по плечам, потому что расслабляться, когда такое творится, совершенно ни к чему.
Это он правильно подумал и вовремя сделал. Тут-то всё и началось. Перед ними возникли три темные фигуры. Ровно по числу партнеров неведомого Макселя, с которыми каждый из наших имел уже длинную, но бессодержательную беседу. Однако гораздо менее реальные. Даже нельзя было толком описать их – ни роста, ни объема у них как будто не было, черты лица то и дело тонули во мраке, а выныривая из него – оказывались совершенно другими, чуть ли не противоположными. К тому же невозможно было сказать, где заканчивается одна фигура и начинается вторая, хотя ни схожими, ни тем более единым целым они не были. Категорически! Они даже не совпадали в пространстве, хотя в каком именно, определить было трудно. Во всяком случае, не в этом.
Данди выругался, и его голос влился в хор таких же растерянных и злых.
– Как оно выглядит со спины? – спросила Ягу, оказавшаяся напротив него.
– Не знаю, – ответил Данди. – Я ему в глаза смотрю. Во все сразу, черт.
– Я тоже, однако, – откликнулся Енц. Тир и Бобби подтвердили, что видят то же самое: что-то вроде глаз, по крайней мере – источник взглядов темной троицы оказался прямо напротив каждого из них. Словно все стояли к ним лицом, хотя ясно видели, что стоят кружком вокруг загадочных фигур, как будто играют в «каравай». И при этом они продолжали находиться в своих камерах, каждый по отдельности.
– Какой Док заботливый, – сказал Енц.
– Я тоже об этом подумал, – подхватил Тир. – Если бы не он с его закидонами, я бы сейчас с ума сошел.
– Вот-вот.
– Точно-точно.
– Что это за хрень вообще? – прищурилась Ягу. – Может, нам что-то вкололи?
– Всем сразу?
– Ну, допустим. Это не объясняет, почему мы здесь все одновременно.
– Может, это меня так глючит.
– Почему это тебя? Я тоже их вижу.
– Ты мой глюк.
– Спасибо, любимая.
– Да, и ты тоже.
– Черт. Ягу, у тебя нос как? У меня спина болит до сих пор.
– Это ничего не доказывает.
– Ну, что разговорились? А вдруг оно нас понимает?
– Брось, Енц. Мы сами себя не понимаем, куда ему.
– Мы понимаем, – заговорило оно. – Вы нарушили.
– Что? – спросил Енц.
– Всё! – отрезало оно. Огляделось – не отводя взгляда от каждого. Вынесло вердикт: – Здесь не хватает. Один и один. Где они? Вот они.
