Ему кажется, что под его руками на песке возникают красочные картины, оживают, обретают глубину и движение, разворачивают и проявляют многоярусные сложно устроенные смыслы. Он чертит загогулины и углы, штрихи и окружности, перекрещивает отрезки прямые и волнистые, частыми ударами пальцев щедро рассыпает точки. Каждый знак кажется ему полным значений, удивительно емким, пронзительно прекрасным. Он счастлив делиться своим знанием с невежественными пришельцами невесть откуда, которые даже не удосужились поинтересоваться, с кем имеют дело, прежде чем угрожать.
Ему угрожали?
Да, настучать по голове.
В голове стучит, и Док нетерпеливо морщится: он не готов к преждевременным, скороспелым возражениям. Он еще не договорил, не дошел до самой сути.
Потому что обоснованная надежда в этом мире – скорее исключение, чем правило. Надежды никто не обещал. Но есть вещи, которые необходимо делать независимо от того, есть надежда или ее нет. Ни у кого из нас нет надежды, что он не умрет. Так что же теперь? В этом мире никто не может прожить, не страдая. И все умирают. Все. Поголовно. Это не чума и не эбола. Не война, не конец света. Это просто один – любой – день любого человека в этом мире. Но мы строим, и пишем, и красим, и печем хлеб, и сажаем цветы, и поем песни, и запускаем воздушных змеев – и защищаем свое дорогое, сколько можем. Мы влюбляемся, мы рискуем влюбляться, в этом мире, где каждый должен умереть, и у тебя, по большому счету, выбор небольшой: или ты умрешь первым, разорвав сердце тому, кто тебя любит, или он сделает это с тобой. Хотя на самом деле и этого выбора у тебя нет, не тебе выбирать. Всё будет, как будет, а ты можешь только… Я даже не знаю, что ты можешь. А, вот, можешь просто быть и оставаться человеком.
Руки над песком, уже обе, летают всё быстрее, чертят знаки всё резче, размашистей, как будто Док боится, что не успеет договорить, как будто кто-то может его прервать. Например, здешний лодочник. И как будто верит, что его в самом деле кто-то слушает, вернее, читает его знаки. Кто-то, те самые, которые наблюдают за ним. Которые настучат по голове.
Так вот, продолжает Док, оставаться человеком необходимо независимо от того, есть ли у тебя надежда на… Вообще хоть на что-нибудь. В этом весь фокус. Весь. Больше ничего нет.
Нельзя зависеть от надежды. В этом деле нельзя ни от чего зависеть, тем более от надежды. Или, там, от чьего-то разрешения. От угрозы настучать по голове. Видите ли, если человеков станет можно остановить такой угрозой, человеческий мир прекратит свое существование. Даже если ни один лист с дерева не упадет, травинка не колыхнется, всё равно – это будет апокалипсис, необратимый конец света. Потому что человеков не останется. Потому что человек – это тот, кто, не имея надежды, действует так, как будто имеет всю надежду мира.
Наверное, думает Док наконец, наверное, он уже бредит, потому что стук в голове все сильнее и чаще, и Док легко разбирает в нем ответ, и ответ ему не нравится. Но он не знает, что возразить теперь, когда он так понятно, буквально на пальцах разъяснил самую суть, а его всё равно не поняли. И тут радость охватывает его, ему становится легко и весело. Теперь нет сомнений: это время упереться и не отступать, то самое время. Самое понятное и простое для него.
И как раз в этот момент из тумана бесшумно появляется лодка, ломая круговую симметрию щепки, листа, лепестков, и черная фигура в ней кажется такой знакомой, что Док ни на миг не сомневается: это свои, это за ним.
– Нас все путают.
– Ну, не все.
– Почти все.
– Смотрю на вас и удивляюсь: как это возможно? Вы выглядите очень… разными.
– Мы и есть разные! – восклицает одна.
– Мы стараемся! – вторит другая.
– Это… разные ответы.
– Потому что мы разные! – хором, слаженным дуэтом, со страстью и нетерпением.
– Нас всегда путали, с самого начала.
– До сих пор умудряются.
– Мама рассказывала, что время от времени кормила одну дважды, а вторую пыталась укачать, несмотря на вопли, потому что думала, что уже накормила ее.
– А я оставалась голодной! Да еще мама не качала, а трясла изо всех сил и подбрасывала.
– А потом положит в кроватку, погасит свет и уйдет…
– Ее?
– Меня!
– Меня!
– Вы это помните?
– Она рассказывала.
– Вам?
– Подружкам своим. При мне.
– И при мне.
– Так которая из вас оставалась голодной?
– Я.
– Я!
– А как кто скажет, мол, какие у вас дочки одинаковые, она эту историю рассказывает. И всем смешно! Бесит это.
Рыжая топает ногой, встряхивает огненной гривой: – Бесит!
Ее сестра – волосы белее луны, голос тише сквозняка – соглашается:
– Бесит.
Короткий кивок, взгляд исподлобья.
– Не представляю, как можно вас перепутать, – вздыхает Гайюс.
– Нас перепутали, еще когда мы родились. Сразу. Поэтому неизвестно, кто старше.
– Я!
– Ну конечно!
– Я первая родилась, я и старше. Мне первой бирочку привязали.
