Если ты, Симонид, думаешь, что тиран, имея больше сокровищ, получает от них и больше радости, то знай, что и это не так. Подобно тому, как атлеты бывают довольны не тогда, когда окажутся выше простых людей, зато мучаются, если оказываются слабее своих соперников; точно так же и тиран не тогда бывает доволен, когда имеет больше простых людей, но для него больно, что он имеет меньше, чем другой тиран. Вот кого он считает соперником в богатстве. Наконец, тиран не может так скоро достигнуть своих желаний, как простой человек. Простой человек желает дома, поля, раба и т. п.; а тиран – городов, большой страны, пристаней, укреплений и так далее, достигнуть чего гораздо труднее, чем желаний частного человека. Даже бедняков ты увидишь гораздо реже между частными людьми, чем между тиранами. Дело в том, что «много» или «достаточно» определяется не числом, но отношением: если превышает достаточное – будет много, если недостает – мало. Но для тирана его много раз большее, чем у частного человека, богатство менее достаточно для его нужд и трат, чем для нужд частного человека. Последний может сократить свои ежедневные расходы как хочет, но тиран не может этого сделать, ибо главная и неизбежная его забота касается сохранения жизни; но сокращение расходов на охрану равняется собственной гибели. Следовательно, можно ли жалеть бедного человека, если тот справедливым путем может иметь сколько нужно? И наоборот, возможно ли не назвать несчастными и истинно бедными тех, кого нужда побуждает на порок и преступление? Между тем именно постоянная нужда в деньгах на неизбежные расходы весьма часто приводит тиранов к тому, что они без всяких прав обирают и богов, и людей. У них как будто продолжается постоянная война, и они должны всегда содержать войско или погибнуть.
Я назову тебе, Симонид, еще другую беду тиранов. Они не хуже частных лиц знают граждан мужественных, умных, справедливых. Но вместо того чтобы ценить, боятся их: мужественных – как бы те не решились на что-либо ради свободы, умных – как бы не измыслили чего-либо, справедливых – как бы народ не захотел управляться ими. Когда же они из-за страха удалят таковых граждан, то перед ними останутся преступные и распутные подданные и презренные рабы, которые и пользуются их доверием: преступные – потому что, как и тираны, боятся, как бы город, став свободным, не взял их в свою власть; распутные – из-за данной им теперь власти, презренные рабы – потому что сами не желают быть свободными. Таким образом им приходится считать добрыми гражданами одних, но общаться с другими.
Конечно, и тиран должен любить свой город, потому что без города он не может ни жить, ни пользоваться благополучием. Но положение заставляет его осуждать свой город. Для тиранов неприятно видеть граждан храбрыми и хорошо вооруженными; они рады, когда их наемное войско сильнее граждан, и отсюда они берут телохранителей. Наконец, тиран не сочувствует гражданам и тогда, когда в хорошее лето бывает обилие всякого добра[42]: он думает, что, когда граждане беднее, тогда и покорнее.
Я желаю указать тебе, Симонид, и на те удовольствия, которыми пользовался, когда был простым человеком, но которых лишился, став тираном. Я с удовольствием бывал в обществе сочувствующих мне сверстников, с удовольствием, когда желал, оставался один, на пирушках часто засиживался до забвения всех неприятностей человеческой жизни, нередко сам себя забывал в песнях, забавах и плясках, порой мы предавались полному наслаждению. Но теперь, имея товарищами вместо друзей рабов, я лишился этого сочувствия, лишился приятного общества, потому что нигде не вижу преданности; а попойки и сна боюсь как засады. Страшиться толпы, страшиться уединения, неосторожности и опасаться самих стерегущих, желать иметь при себе безоружных и без удовольствия глядеть на вооруженных, не есть ли это мучение? Еще: верить более наемникам, чем гражданам, варварам более эллинов, стремиться иметь свободных рабами, а рабов быть вынужденным делать свободными, не кажется ли тебе все это признаком души, растерявшейся от страха? А этот страх не только находится лишь в душе и тяготит только душу, но он сопровождает и отравляет все удовольствия. Если ты, Симонид, бывал на войне и стоял вблизи неприятельских рядов, то припомни, как ты брался тогда за хлеб и каким спал сном. Что тогда было для тебя мучительно, то теперь для тиранов еще мучительнее, потому что тираны видят врагов не только в противной стороне, но повсюду.
СИМОНИД. Некоторые твои слова, Гиерон, прекрасны. Действительно, война ужасное явление, но все-таки в походе мы можем поставить стражу и спокойно вкушать обед или сон.
