ГИЕРОН. Конечно, это так; потому что там еще за вас бодрствуют законы, так что стража боится и за себя, и за вас; но у тиранов стража по найму – все равно как жнецы на поле. От стражей можно требовать только одного – чтобы были верны; но найти между ними одного верного гораздо труднее, чем множество работников на какое угодно дело, особенно из-за того, что они живут ради денег и им предоставляется возможность, убив тирана, за короткое время получить их гораздо больше, чем за продолжительную службу. А если ты завидуешь, будто мы особенно можем благодетельствовать друзьям и карать врагов, то и это далеко не так. В самом деле, можно ли делать добро друзьям, когда знаешь, что тот, кто больше от тебя получит, с большей охотой старается скорее уйти с твоих глаз; потому что, пока он находится под властью тирана, он ничего не считает своим. С другой стороны, каким образом тиран может карать врагов, если он хорошо знает, что его враги – горожане, угнетенные им, которых нельзя ни перебить всех, ни заключить в оковы; иначе ведь некем будет управлять. Мало того, приходится сознавать их враждебность и в то же время остерегаться их и иметь с ними сношения. Знай, Симонид, что насколько тяжело для тиранов смотреть на опасных для них граждан, когда те живы, настолько же тяжело и убивать их; точно так же как тяжело убивать хорошую, но норовистую лошадь, чтобы та не наделала больших бед, так тяжело и пользоваться ею, всегда ожидая крайней опасности. Так же бывает и с другими ценными вещами, которыми тяжело владеть, но тяжело и потерять.
СИМОНИД. Должно быть, самая честь имеет в себе нечто особенное, если люди так жаждут ее, что выносят тяжкие труды и подвергаются всякой опасности. Вот и вы, несмотря на описанные тобой тягости, несетесь к ней сломя голову, для того чтобы вас уважали, беспрекословно исполняли все ваши приказания, чтобы все смотрели на вас, вставали со своих мест, уступали дорогу, оказывали предпочтение словами и делами. Так обыкновенно поступают подданные со своими тиранами и с другими лицами, пользующимися уважением. По моему мнению, Гиерон, именно этим и отличается человек от других животных – стремлением к славе. Наслаждение кушаньями, напитками, сном и любовными утехами одинаково принадлежит всем животным; но честолюбие не свойственно ни неразумным животным, ни всем людям вообще; кому же дана любовь к славе и похвалам, именно тот и отличается от животных и уже называется не человек, но муж! Так что мне кажется, что все, выносимое вами ради власти, совершенно естественно, коль скоро вы уважением превосходите прочих людей. Действительно, никакое наслаждение не приближает нас так к божеству, как наслаждение от почестей.
ГИЕРОН. Симонид, на мой взгляд, почести тиранов похожи на то, что я сказал тебе о любовных утехах. Известно, что для нас не имеет никакой прелести услужливость того, кто нас не любит, как неприятны и взятые силой любовные удовольствия. Точно так же и услужливость, оказываемая из страха, вовсе не есть честь. Разве можно сказать, что встающие со своих мест по принуждению встают из уважения к притеснителям? Или что уступающие дорогу сильнейшему уступают вследствие почтения к нему? Многие и подарки дают тем, кого ненавидят, особенно когда боятся, чтобы те не причинили им какой-либо беды. Но, положим, все это рабские действия. Слава имеет другие основания, и вот какие. Когда люди, считая, что они в силах облагодетельствовать и усладить добром известного человека, могут хвалить его прямо в лицо, и каждый видит в нем свое счастье, когда перед ним охотно уступают дорогу и встают без страха и с любовью, когда его покрывают венком за общественные благодеяния и заслуги и добровольно приносят дары, такое уважение я признаю истинным; удостоившийся его действительно получает почтение. Подобного человека я признаю счастливым, потому что вижу: на него направлены не злые умыслы, но забота о его безопасности. Такой проводит жизнь вне страха, вне опасностей, вне зависти и в благополучии. Но тиран – знай, Симонид, – тиран дни и ночи проводит так, как будто он за свои злодеяния осужден всеми людьми на смерть.
СИМОНИД. Но если тирания такое зло и ты это сознаешь, то отчего ты не откажешься? Ведь ни ты, ни кто другой – раз достигнув ее – более никогда не отказываетесь по доброй воле.
ГИЕРОН. Симонид, причина та, что и с этой стороны единодержавие представляет величайшее несчастье: избавиться от него нет возможности. Разве может тиран выплатить все те деньги, которые он отнял, или наложить на себя узы за тех, кого он заковывал? Разве он может возвратить души убитых? Нет, Симонид. Если кому и полезно удушить себя, то более всего – тирану. Он один не может ни продолжить, ни прекратить всех бедствий.
