Магометан в бараке было человек шесть и по началу они меня раздражали. Их регулярные ритуальные моленья, высокомерная чистоплотность — когда они поссав, каждый раз открыто мыли хрен в туалете, засунув его в стирофомовый стаканчик из под мороженного с надписью: «продукт сделан с элементами генной инженерии». Мне это все ташкентскую тюрьму навеяло.
В соответствии с постом, мусульманину нельзя принимать пищу, пить воду, курить и материться до наступления темноты. Администрация тюрьмы составила список всех рамаданствующих и ужин с завтраком им стали выдавать сухпаём в отдельное от других время. Меня это тоже злило и я думал: «Вот если бы христиане в пакистанской, сомалийской или какой бешкекской тюрьме захотели ритуально нарушать режим содержания — стали бы тамошние тюремщики им так активно в этом содействовать?»
Я мстительно подписал свой для грязного белья — его дважды в неделю можно сдавать в прачечную — оскорбительным Bad Infidel Motherfucker. Такое себе морпехи в Афгане колют.
И. Са вдруг тоже ударился в религию — примкнул к постящимся. Хотя, подозреваю, ему просто пришелся красивый расшитый молитвенный коврик, который тюремный капеллан выдаёт каждому зарегистрированному рамаданщику.
Веры Исе хватило не надолго. Дня через три малограмотный клиент Интернешнл Сервиса подошел ко мне с челобитной.
— Помоги заяву этому, мулле местному.
— Капеллану?
— Ага — чапелану — попроси чтоб он меня из писька выключил, жрать хочу — сил нет.
Голод сделал английский И. Сы почти безупречным. Думаю он ко дню суда Шекспира начнет цитировать.
— Ты правильно решил, Иса. — одобрил я и обернулся к молящимся. Молитву вёл пицирийщик Бонасье — как натуральный араб из Иордании он пел суры лучше других, язык Корана для него родной. Прямо над согнувшимися в поклоне мусульманами висел черный глаз камеры ночного виденья. Я ткнул в нее пальцем и сказал Исе:
— Глупо устраивать шоу на камеру, когда сидишь под депортацией.
— Зачем? — непонимающе заморгал наивный бирманец. Я подхватил со стола газетки — нам каждый день полагалось две: местный Плейн Дилер и федеральный Фёлькишер Беобахтер. Показал ему фотки — вот мусульманы опять кого-то взорвали, а вот, наооборот — кто-то взорвал мусульман. — Невкусный контекст, не находишь, паря?
— Конь-текст — не-вкус-ный — вторил мне Иса и вдруг его раскосые бирманские глаза широко открылись будто от укола кофеина прямо в сердечную мышцу. Иса резко помчался сдавать молитвенный коврик.
Братья-мусульмане глянули на И. Су с презрением. Поступок ренегата сплотил их и постящиеся вернулись к молитве с удвоенной силой.
Постепенно даже я проникся к ним уважением и пониманием. Раджа стал как-то светиться изнутри, а в его глазах загорелась стальная уверенность и сила пулеметчика с тачанки Нестора Махно.
Однажды меня хватанула резкая боль — завозился камень в почке. Обычная тюремная подлость — если у вас что-то может заболеть в каталажке, не сомневайтесь заболит непременно. Может почка, может печень, зубы — это уже само собой. Три раза в день здесь, к счастью, выдают тайленол. Одно досадно — таблетки хватает на пару часов. Промежуток от ужина до завтрака — вся ночь — длинный и мучительный. Чертовы камни в почках это как кавказский кинжал в спину — раз за разом. Непроизвольно слёзы на глаза наворачиваются. Ни одна из возможных поз не приносит ни минуты облегчения.
Раджа смотрит на меня с жалостью.
— Терпи, браза. Человек всю может вытерпеть. Сейчас в два тридцать ночи нам завтрак подадут и сразу следом — таблетки. Я возьму тебе и сам еще одну оцепишь, понял? Так и перекантуешься до восьми утра. Новость о рамаданском завтраке была такой славной, а взгляд у Раджи был как у целителя старца Зосимы — боль вдруг стала утихать задолго до того как я наконец разгрыз долгожданную таблетку, незапивая, к ужасу сонного ночного вертухая.
Когда пожимал Раджи руку вдруг вспомнил о надписи на мешке для грязного белья и сам почувствовал себя грязным бельём.
Между тем новая администрация в Вашингтоне решила, что Рамадан, месяц когда правоверные мусульмане приостанавливают войны и разногласия, является подходящим моментом нанести удар по зловредным игиловцам в Ираке, и зачистить, наконец, нефтеносный Мосул. Утром об этом нам спел сиэнэн, а к вечеру мы эту нешуточную операцию почуствовали на собственной шкуре.
Барак вдруг быстро начал наполняться иракцами. Количество иракцев росло по часам и вскоре в процентном соотношении почти переплюнуло выходцев из стран Латинской Америки. Иракцев мели всех подряд, без разбору, не взирая на статус.
Задерживались на Мейфлауэре иракцы недолго — день два пока их оформляли и процессили. После их гнали в Супермакс — тюрьму особого режима в Янстауне, где по слухам для них сколотили отдельный сектор.
До встречи с иракцами я представлял их несколько иначе — какими-то бабуинами ласкающими в жопу собственных верблюдов. К стыду моему иракцы в большинстве оказались вполне приличными, современными и продвинутыми людьми.
