Тысячи маленьких существ, толкаемых своими генами, суетно бегали во все стороны, казалось, без всякой цели. Кто тащил какой-то мусор, кто, объединившись с группой, нес гусеницу, казалось, непомерную для их маленьких, тщедушных телец, а кто просто бежал непонятно куда.
Завороженный нескончаемым хороводом, Петров вспомнил про книгу, подаренную Иваном, и с возбуждением первооткрывателя, стараясь скорее узнать подробности жизни этих созданий, вытащил ее.
«Рыжий лесной муравей (лат. Formica rufa)», – прочел он, найдя наконец нужную страницу.
Быстро пробегая объемный текст, описывающий муравьев, он остановился на нескольких фразах, которые очень заинтересовали его: «Муравьи относятся к общественным насекомым. Для муравьев, как и для других общественных насекомых, характерно деление на два основных класса: репродуктивные особи, к которым относятся матки и трутни, и стерильные особи, к которым относятся касты рабочих. Репродуктивные особи никогда не несут никаких иных функций, кроме функции размножения. Обеспечение пищей и защита целиком ложатся на рабочих».
– Да это что же получается? – крикнул он с негодованием вслух, испытывая чувство глубокой обиды за обделенных рабочих муравьев. – Одни работают без перерыва и непонятно зачем, а другие только и знают, что размножаются!
Но тут же осекся, прочтя следующую фразу: «Хотя на первый взгляд матка является центром муравьиной семьи, однако, в действительности им являются рабочие особи. Рабочие муравьи переселяют самок из одной части гнезда в другую, убивают тех, чья плодовитость стала слишком низкой. Рабочие контролируют и воспроизводство особей в семье: уничтожают лишних личинок или изменяют режим их кормления для изменения соотношения численности каст в семье. Данная интересная особенность обусловлена стратегией разделения популяции на индивидуумов разных типов, которая смогла реализоваться, по-видимому, лишь у общественных насекомых: рождающих потомков и заботящихся о них. Цель и рабочих, и репродуктивных индивидуумов одна – размножить общие для них гены».
«Ничего не понимаю, – вертелось в голове у Алексея Викторовича. – Получается, ради каких-то там генов они и живут? И это все? Да, не густо, не хотел бы я быть среди них. Что за жизнь такая, побегал по муравейнику туда-сюда, а дальше только помирать».
«А сколько же они живут?» – родился следом закономерный вопрос.
«Средняя продолжительность жизни рабочего муравья составляет около года», – разочаровано прочел он. «Год, всего год. Вот ведь что значит не иметь свободы выбора, живут один лишь год, а как бездарно, необдуманно его тратят».
Вспомнив свою любимую работу и обрадовавшись, что он не муравей, Петров посмеялся напоследок над всеми общественными насекомыми, так бессмысленно расточающими свою жизнь, отвернулся от муравейника и побрел дальше в сторону озера.
Взмокший и уставший он уже не любовался красотами природы, а, тяжело дыша, мечтал о доме, прохладном душе и уютном диване. Но и тут, нагло вторгнувшись в сентиментальные мысли Петрова, природа не дала ему перевести дух и подставила подножку в виде торчащего соснового корня. Запнувшись и растянувшись плашмя, он чертыхнулся (что, стоит заметить, делал первый раз в своей жизни), потер ушибленное колено, чертыхнулся еще раз и лишь из злости решил закончить маршрут. Резко встав, он попер напролом к злосчастной цели.
Наконец добежав до озера, он растолкал прибрежные кусты, глянул мельком (а вид, я скажу Вам, был не дурен), сплюнул, отвернулся и помчался назад в полнейшем беспамятстве (долго впоследствии он пытался вспомнить, как дошел до машины, но не вспомнил ни малейшей детали).
В довершение курьезного дня Алексею Викторовичу пришлось познакомиться с представителем еще одних общественных насекомых.
Остановившись по крайней необходимости в каком-то поле и зайдя за придорожный сарай, Петров взвыл от резкого удара в правое ухо, сопровождавшегося острой и жгучей болью. Ничего не понимая и приседая на корточки от дезориентации, он посмотрел на землю и увидел злое, маленькое, обиженное желто-черное насекомое, винившее, по-видимому, в произошедшем Петрова. Оглушенное, оно металось в траве, пытаясь понять, где верх, а где низ, и, наконец придя в себя, улетело. Разозленный до крайности бестолковостью укусившей его осы, Петров чертыхнулся как сапожник (научившись за день виртуозно управляться с ненормативной лексикой), побежал прочь от проклятой природы, залетел в машину, поклявшись себе, что никогда больше не сунется дальше городского парка, и уехал в закат.
