Здоровый, окованный железом броневоз медленно ехал по старой дороге из гладких камней. Четверо тягловых коней неторопливо тянули его, еще четверо цокали сзади, дожидаясь своей очереди.
Стоящая спереди сосна затрещала, жалобно и удивленно, рухнула на дорогу с древесным скрежетом и стоном, с треском ломающихся ветвей. Упала спереди повозки, метрах в десяти, но почему-то кони не испугались, а просто остановились, послушные воле странного возницы, рыцаря в латах, в глухом шлеме с опущенным забралом.
— Вспомогите, господа хорошие, вспомогите! — выскакивая из кустов и махая руками, клянчащим голосом завел оборванный мужик такой висельной презентабельности, что уши вяли при первых звуках его голоса, а из глаз начинала сочиться кровь при первом взгляде на его кривую, щербатую рожу и воспаленные, полные мрака глаза. — Мы лесорубы туточи… братков придавило тамочи… лежат все, кончаются, не побрезгуйте! Доброе дело… угодно!
Манипулятор из него был так себе.
— Иди к двери, поговори с господами, — благосклонно кивнул рыцарь.
Скосив глазами на лучников, залегших по правую сторону, мол, готовсь там, Щербатый, гордясь своим актерским дарованием, прохромал к двери броневагона, за спиной уже выпростав длинный нож из рукава. Нож тускло блеснул, ах, насколько же он отличался от носителя в лучшую сторону: чистый, сбалансированный инструмент, сделанный знающей рукой. Впрочем, державшая его рука также была знающей, и кровь немалое число раз обагряла лезвие.
Из темного нутра высоченной повозки (вероятно битком набитой сокровищами) снизошли один за другим двое: высокий и худой некто, с ног до головы укрытый синим плащом с капюшоном, и второй в темно-серой мантии и маске, еще более закутанный и странный. Маги что ли? Вот незадача, Щербатый отшатнулся, испуганно и униженно кланяясь.
— Не смел беспокоить… высокородных кудесников, — бормотал он, низко опустив голову и стараясь не встречаться с ними взглядами, а руку держа за спиной. — Да вот беда нагрянула нежданно, горе…
— Поможем, поможем, — раздалось из-под синего капюшона странное, свистяще-подвывающее и хриплое. Мародер аж дрогнул с опаски, и между лопаток зачесалось: мож того, бежать? Или все-таки выполнить, что приказал Убой? А то убьет ведь, с него станется, он младшему Кровню за меньшее отрубил руку и со скалы сбросил. Старший Кровень до сих пор тяжело смотрел на главаря, видать-таки привык к братцу, привязался, с детских-то лет.
— Показывай, лесоруб, кого у вас там придавило? — с подвывом запросил все тот же, и хоть мародер уже немало побледнел, лицо говорившего оказалось еще белее… а губы и глазницы черными!
Ээх, бежать надо, подумал Щербатый. Опаска, она ведь это, ни разу не подводила. Но куда бежать-то, от Убоя уйти и одному в Холмах скитаться?
— Вон туда пожалте, — указал он в сторону поваленного дерева, пропустил магов вперед, а сам словно бы случайно замешкался и отступил им за спину. Тут рука худого высунулась из длинного синего рукава — белая, как мел, с черными заостренными когтями. Ах ты… не мети, метла, а лети, пока цела, не зря у ведьм такая пословица!
Мародер хотел махнуть рукой своим, мол, что-то не так с этими проезжими, неладно дело. Но стрелки утомились лежать на пузе и ждать лучшего момента за день — еще бы, наконец развлечение! Заслуженная награда за изнурительный переход через окутанные туманами перевалы, сквозь странные и пугающие видения Кедхеймских гор, под зловещее карканье ворон, тысячами рассевшихся по мертвенно-голым скрученным ветвям высоких деревьев с влажной черной корой. Награда нам, мятежным головам, за голод, сбитые в кровь ноги, слепые пятна усталости в глазах, за болезни, зудящие в грязных, сызмальства неухоженных телах. Что сравнится с забавой расстрелять ни о чем не подозревающих путников едва ли не в упор? И смотреть, как они корчатся, утыканные, падая на землю как поленья в вышибках. Не удивительно, что засевшие над дорогой были рады поскорее начать потеху.
Дисциплина? Какая дисциплина? Да и командир не с нами, а прячется за спинами въехавших в засаду простофиль.
Затренькали тетивы, стрелы шикали в воздухе, одна свистнула над головой мага в маске и вонзилась в деревянный ринданский щит, пара косо ударили и отскочили от четырехугольников тяжелой канзорской пехоты. Но одна стрела вошла в серую мантию, вошла глубоко, сейчас закричит надменный, застонет, да поздно кричать-умолять, лейся, кровушка!
Щербатый уже не думал, опаска сменилась зверством, полыхнувшим в пустой голове. Опыт десятков засад бросил его вперед: как только последняя, шестая стрела влетела в худого, пока стрелки натягивали луки заново, мародер, теперь не опасаясь словить стрелу от своих, подскочил и воткнул магу нож глубоко, в самое мясо чуть выше поясницы. Ни доспеха там, ни костей, ничто не остановит! И ведь филигранно нанес подлый и смертельный, свой любимый удар — так, что огр ножа не подточит.
А дальше происходило многое одновременно.
