— В жизни, — очень серьезно сказал жрец Странника, пальцы которого снова непроизвольно перебирали невидимую нить, — постоянно что-то идет не так. Потому что разум видит два возможных поворота, а на самом деле их десять. Если не рассчитывать на это, ничего нормально не сделаешь. Хороший план предвидит, что одного из шестерых не вырубит. Или двоих. А лучший план вообще не вступать в заранее проигранный бой, так учит мой бог, Странник.
Побитый церштурунг презрительно засмеялся, хотя второй молчал.
— Ваши
Карл сплюнул кровь и спокойно посмотрел на Кела. В его блеклых голубых глазах сверкала канзорская гордость.
— Ты только что перечислил три акта величайшей мерзости, которые совершила
— Оох… — герртруд открыл синие глаза и моргал, пытаясь понять, что происходит. Оба других пленника резко заткнулись. Снайпер был старше их по званию, решать, что говорить врагу во время допроса, должен он, а их дело — помалкивать.
— Пей, — сказала Алейна, протягивая герртруду баклагу.
Выпив воды, солдат быстро пришел в себя. И без лишних предисловий проклял девчонку, которая спасла ему жизнь.
— Ходячая чаша скверны, — негромко отчеканил он голосом, полным рубленого осуждения. — Против воли ты черпнула отвратной грязи своей и измазала мне самую душу.
Судя по неподдельной боли, звучавшей в его голосе, он был один из чистых, не тронутых магией. Тех, кто сохранил девственную чистоту до зрелых лет, ни разу не принял ничьих чар, отверг все заклинания врагов в боях — и с гордостью нес эту чистоту, как знамя. Теперь его гордость была растоптана.
— Ты знала, что я беззащитен и слаб, и воспользовалась…
— Все началось с того, что ты и твои друзья воспользовались нашей слабостью и беззащитностью. Когда сначала взорвали нас, а потом стреляли по нам из кустов.
— То были засада и бой, — канзорец говорил тихо, с полным самообладанием. — Легитимные приемы справедливой войны. А твои действия, после боя, нельзя классифицировать иначе как пытку пленного.
— И вправду, если один мужик отдал другим мужикам приказ убить, их убийства внезапно становятся легитимны и справедливы! То ли дело спасти панцера, чтоб он не сдох, вот что бесчеловечно!
— Просто на будущее, — вежливо уточнил Кел. — Следовало оставить тебя умирать?
— Следовало, — по-строевому четко кивнул церштурунг.
Лисы не в первый раз бились с канзами, и уже привыкли к подобному. Однажды, раненый солдат, даже находясь в полубреду, понял, что его лечат магией. И впал в такой припадок, что ударился затылком о камень, потерял сознание. Алейна вылечила его, но, очнувшись, он понял, что был исцелен с помощью скверны, разрушающей мир, и сбросился со скалы. Каково же было удивление лисов, когда падающего подхватил сотканный из мглы дракон! Потому что дракон был не из слуг Винсента, а чужой…
Серый маг скривился, глядя на снайпера, бледного от сдержанного гнева. Он считал его придурком, как и остальных жителей великого Канзора. Люди, по собственной воле поколениями отказываются от всех преимуществ магии, а теперь еще и восстали против тысячелетней мудрости богов? Месяц лечат перелом, который верная жрица Матери может зарастить за день; умирают от болезней, которые она изгоняет движением руки; предпочитают, чтобы их дитя умерло, вместо того, чтобы спасти его «скверной»? Как можно называть таких людей, кроме как идиотами? Канзорцы признавали алхимию, и развили ее лучше, чем остальные народы, но алхимия хоть и природная, в применении гораздо медленнее и слабее магии, никогда не даст тех же результатов и возможностей.
— Фирхстагпридет за тобой, разрушитель мира, — тихо сказал снайпер, синие глаза сверкнули. — Он посмотрит на тебя, и от одного его взгляда ты сгоришь в чистом, испепеляющем огне.
Фирхстаг, «гордость нации». Он говорил о Просперо, и при упоминании о нем все трое канзорцев просветлели лицами, налились гордостью. Мифический нульт, которым пугали всех магов севера. Хотя какой уж мифический — после всего, что он сделал.
