— Это верно и не имеет значения. Важно то, что она может никогда не засориться, если ее откроешь ты.
Кажется, я улыбнулся и, боюсь, улыбнулся горько:
— Ты думаешь, у меня есть чудодейственные способности?
— Если ты не знаешь, — мрачно сказал он мне, — то и я не знаю.
Мы свернули к зданию, которое было еще менее целым, чем большинство зданий в этом разрушенном городе — без крыши, пол усеян разбитыми камнями.
— Можно ли отсюда попасть в канализацию? — спросил я.
— Нет. Мы могли бы войти в канализацию из подземной комнаты, в которой ты был заключен, и точка, в которой ты войдешь, находится далеко отсюда. Ты не будешь возражать, если я дотронусь до твоего лица? Я считаю это целесообразным. — Я согласился, и он помазал обе мои щеки сладко пахнущим маслом, аромат которого, как мне показалось, исходил из более далекого витка, чем те три, о которых я знал. Это наводило на странные мысли, мысли настолько сильные в то время, что казались сновидениями наяву. Что, возможно, и было его целью.
Я разговаривал с продавцом канцелярских принадлежностей. Его зовут Аттено, как и сказал Инклито. Я спросил, можно ли мне сегодня переночевать в его лавке, и пообещал, что ничего не возьму без его разрешения. Он говорит, что приготовит для меня маленькую постель, под этим, я полагаю, он подразумевает, что одолжит мне одеяла. Что за перемена! И все же я не жалею, что оставил наши одеяла девушке из Хана, хотя с тех пор сплю в сутане. Я разорвал ее в двух местах, идя через лес, но одна добрая женщина починила ее.
Аттено говорит, что Инклито — очень важный человек. Он ужасно впечатлился, когда я сказал ему, что за мной приедет Инклито. Он спросил, могу ли я «делать вещи». Я не очень понял, что он имел в виду, и сказал ему, что могу сделать несколько, на что он посмотрел на меня знающим взглядом и ушел.
— Хорош муж! — говорит Орев.
Я на себе чувствую то, что мы должны чувствовать по отношению к Соседям. Мы готовы поверить, что они — практически младшие боги, что они знают все и обладают всевозможными таинственными силами; но себе они должны казаться совершенно обычными. Тот, о ком я написал (он так и не назвал мне своего имени), сказал мне однажды:
— Ты думаешь, что я знаю все о тебе и твоем сыне.
Я отрицал это:
— Я подумал, что Соседи, с которыми я говорил на Синей, могли бы рассказать тебе обо мне, вот и все.
— Ты показался мне наиболее подходящим, — сказал он, но не сказал, что именно я, скорее всего, буду делать или кем стану.
Когда бронзовая плита открылась и я увидел мечи, я не решился прикоснуться к ним.
— Ты выберешь, — спросил он меня, — или я должен выбрать за тебя?
Я сказал, что лучше выбрать ему, так как я не знаю, с кем или с чем буду сражаться.
— Надеюсь, тебе вообще не придется сражаться. Не думаю, что придется. Ты все равно хочешь, чтобы я сделал выбор за тебя?
— Я уверен, что ты знаешь о них больше, чем я.
Он кивнул и выбрал один из них. Это было бы легко нарисовать, но я не верю, что это будет легко описать. Но я попробую.
Лезвие было черным, наверное, от старости. Не думаю, что рисунки на нем были надписью, но не могу догадаться, чем они были. Меч расширялся к острию, а потом резко заострялся. Он сужался к рукояти вогнутым изгибом, что придавало ему сходство с серпом, несмотря на прямую спинку.
Но я описал его так, как видел, когда вытащил. Я должен был сначала написать, что он был в черных ножнах из какого-то твердого теплого материала, который я не знал, и к ним была прикреплена портупея из множества тонких ремней.
— Тебе он нравится?
Я успел вытащить его из ножен, прежде чем он заговорил, и теперь смотрел на клинок.
— Он похож на часть моей руки, — сказал я.
Солнце уже взошло, и мне следует поискать другое место для ночлега. Прошлой ночью я спал очень мало, потому что Инклито привез меня сюда очень поздно и за хорошим ужином я съел слишком много. По-моему, это была моя первая еда после супа в деревне Кугино; поэтому я говорил себе, что должен быть осторожен, и обнаружил, что не был достаточно осторожен, когда было уже слишком поздно что-либо предпринимать. Шелк однажды сказал нам, что опыт — прекрасный учитель, но его уроки приходят слишком поздно. Вся моя жизнь доказывает, что это правда.
Я должен сказать, что Инклито подъехал в коляске и я сел в нее вместе с ним, как только написал «руки», все еще размахивая листом, чтобы высушить чернила.
— У вас есть птица, — сказал Инклито. Он казался довольным.
Я сказал что-то о том, что не могу убежать от него, к чему Орев присовокупил:
— Птиц здесь!
— Когда я увидел вас у реки, у вас была птица, но она улетела. Я думал, что ошибся. Это была не ваша птица.
— Я принадлежу ему, если уж на то пошло, — сказал я Инклито, и это была чистая правда.
— Здешние люди, — смущенно рассмеялся он, — считают вас колдуном. Это из-за вашей птицы. Они верят в такое.
Я сказал, что они были очень добры ко мне и что, хотя я провел среди них всего два дня, я уже очень люблю их.
— Здешние люди наслаждаются своей жизнью, — не очень внятно объяснил я Инклито, — а те, кто наслаждается, всегда хорошие люди, даже когда они плохие.
