— И я тоже хотел бы поговорить с тобой. На самом деле я очень хочу, хотя это будет больно.
— Ты хочешь меня отругать. Я знаю, что ты, должно быть, волновался, а папа волновался до полусмерти, и я извиняюсь. Действительно и по-настоящему извиняюсь. Только я не думала об этом раньше. Я думала только о...
Я поднял руку:
— Я знаю, о чем ты думала, и ругаю себя, снова и снова. Мы ужасно волновались, именно так, как ты говоришь, — и так гордимся тобой, что чуть не лопнули, оба, и чуть не сошли с ума, пытаясь скрыть это друг от друга. Нет, я не собираюсь ругать тебя, Мора. Это задача твоего мужа, если вообще чья-то.
— Ты сказал, что это будет больно. Папа?..
— Совершенно здоров, насколько мне известно, и стоит во главе своих войск.
— Тогда позволь мне быть первой. Хорошо? — Она нашла шаткий стул, на который садились мы со Сфидо, чтобы снять обувь, и села. — Ты наверняка захочешь узнать побольше о том, куда я ходила и что делала, так что я расскажу тебе об этом раньше других. Ты знаешь, что я взяла лошадь коротышки-посыльного? Я забыла его имя.
— Да. Римандо.
— Точно. Я взяла ее, потому что знала, что папино письмо лежит в седельной сумке и не хотела ничего менять. Для новой лошади всегда надо что-то подогнать, и иногда это занимает какое-то время. Я хотела умереть как герой.
Она улыбнулась:
— Я все думала о том, как меня ранят, как я прискачу к Новелле Читта, истекая кровью, узнаю, кто здесь главный, отдам папино письмо и упаду замертво. Только упала лошадь. Лошадь Римандо. Они застрелили ее, и она умерла подо мной.
И несколько секунд я ехала на мертвой лошади.
— Они не попали в тебя?
— Нет. У меня был папин игломет. Тебе сказали?
Я отрицательно покачал головой.
— Я говорю. Я знала, что он спит с ним под подушкой. Я вошла и взяла игломет, не разбудив папу. Только я им никогда не пользовалась. Я думала, что застрелю многих из них, и они будут стрелять в меня, и я проеду через их ряды и уйду, но мою лошадь уже убили, и меня бы тоже убили. Вместо этого я подняла руки и закричала: «Не стреляйте!» Я совсем не храбрая.
— Зато благоразумная.
— Очень на это надеюсь. Так что они схватили меня, а примерно через час и Эко. По-моему, они следили за дорогой.
— Их Дуко и генерал Морелло оба здесь. Ты можешь спросить у них.
— Люди со связанными руками? Я их видела. Вот это здорово!
— Мы тоже так думаем. Они взяли в плен тебя и Эко, отправили в Солдо и посадили в тюрьму. Правильно?
Она кивнула:
— Они забрали папин игломет и отправили наши письма своему Дуко, вот что они сказали. И они заперли Эко в камере с другими мужчинами. У меня была своя камера, потому что я была там единственной женщиной. Ты не возражаешь, если я буду называть себя женщиной?
— С какой стати? Ты и есть женщина.
Она снова кивнула, очень серьезно:
— У меня уже сиськи начинают расти. Хочешь посмотреть?
Я покачал головой.
— В основном я просто сидела в камере по ночам. Днем они заставляли меня работать. Я мыла полы, выливала помои и еще много чего делала — все то, что делала, пока мы не наняли Онорифику. Я могла бы довольно легко убежать от них, но я хотела вытащить и Эко, и прошло некоторое время, прежде чем я смогла достать ключи.
— Это было очень смело, — сказал я, и она покраснела, как та девочка, которой была раньше.
— Могу ли я спросить, где вы поженились?
— В Новелле Читта. Они... ну, ты понимаешь. Они сделали это со мной, когда поймали меня, а потом они поймали Эко, а потом они сделали это снова той ночью, вчетвером.
— Мне очень жаль, Мора. Мне глубоко, ужасно жаль.
Она пожала плечами:
— Знаешь, как надо, если упал с лошади? Резко вскакиваешь, если в состоянии, и прыгаешь в седло. Потому что если ты этого не сделаешь, если дашь себе время подумать, то уже не сможешь. Так что я продолжала думать, что мне нужно вернуться в седло, мне нужно вернуться в седло. Это было уже после первого раза. Инканто, это даже не то, что я хотела тебе рассказать.
— Бедн дев! — посочувствовал ей Орев.
— Весьма вероятно, это более важно, чем то, что ты первоначально хотела мне доверить.
— Да, но я не нуждаюсь в советах по этому поводу. Его тоже поймали, и он был такой храбрый. Когда они снова сделали это со мной, он обзывал их и пытался освободиться, а они били его своими карабинами. Меня они тоже били, но только руками.
— Они будут найдены и наказаны. Я понимаю, что тебе это не поможет, но может спасти кого-то другого.
Мора кивнула, хотя я не думаю, что она меня слушала:
— Он был так мил, когда мы ехали в Солдо; потом, когда его там заперли, я сказала себе: не может быть, чтобы бабушка из-за этого снова и снова выходила замуж, и мне пора вернуться в седло. Я могу себе представить, каково это было бы, если бы это была любовь. Они ненавидели меня. То, что они делали, не было любовью.
— Да, не было.
