— Как и мне. В конце концов Исчезнувшие люди нашли способ перебраться через пропасть на Зеленую. Возможно, они построили свои собственные спускаемые аппараты — я думаю, что они должны были это сделать. Они отправились туда, и инхуми стали могущественными и мудрыми, такими могущественными и такими знающими, что стали охотиться за Исчезнувшими людьми до тех пор, пока почти полностью не истребили их. Видишь ли, сильные стороны Исчезнувших людей стали сильными сторонами их врагов. В своем отчаянии они пытались стать еще сильнее, узнавать все больше и больше, и преуспели, и этот успех обрек их на смерть.
Тогда я подумал о тех звероподобных людях, которых мне показали в Медвежьей башне, людях, которые отказались от своей человечности, преследуемые чувством вины или отчаяния. Наш омофаг сидел вместе с ними в клетке, и когда он увидел их и понял, что это такое, то попытался заговорить.
— Отец?
— Да, сынок?
— А не могут ли они, инхуми эти, уничтожить и нас?
— Конечно, могут.
— Тогда мы должны убить Джали.
Я тряхнул головой, чтобы очистить ее от клеток и вони Медвежьей башни:
— Им бы это не помешало.
— Нам бы это помогло!
— Нет. Во всяком случае, это принесло бы еще больше вреда. Никогда не забывай, Шкура, что инхуми быстро становятся теми, кем мы являемся. Джали была союзником в Гаоне и другом на ферме. Она сражалась за меня и убивала моих врагов, а также узнавала их секреты, чтобы встретиться со мной в саду или прошептать их у окна моей спальни. Предположим, что я подожду, пока она повернется ко мне спиной, вытащу длинный острый клинок, которого у меня нет, и вонжу его ей в спину.
— Я бы хотел, чтобы ты это сделал!
— Ты бы тоже этого не сделал, если бы видел и слышал ее. Ее ужасный крик пронесется над этим безмолвным, пустынным болотом. Попытайся представить себе отвратительное, уродливое существо, корчащееся и истекающее кровью у твоих ног, которое всего лишь мгновение назад казалось прекрасной женщиной. Сможешь?
Он ничего не ответил.
— Тогда ты бы ударил ее по голове прикладом своего карабина, пытаясь положить конец ее агонии. Ее парик упал бы с головы, и ее глаза — ее глаза, Шкура — повернулись бы к тебе, когда она умоляла бы сохранить ей жизнь, говоря: «Пожалуйста, о, пожалуйста, Шкура. Помилуй меня ради своей матери. Милосердия! Мы были друзьями, и я бы легла с тобой в Медвежьей башне, если бы ты пришел ко мне. Ты же знаешь, что это правда! Пощади мою жизнь, Шкура!»
— Нет речь! — скомандовал Орев.
Но я все равно заговорил:
— Ты бы ударил еще сильнее, разбив беззубый рот кровопийцы прикладом своего карабина; но ты никогда не смог бы забыть эти глаза, которые снова будут смотреть на тебя — и на меня тоже — в предрассветные часы многих ночей. Когда тебе стало бы столько же лет, сколько мне, ты бы все еще видел ее глаза.
Он неохотно кивнул.
— И через сто лет каждый инхуми в этом витке стал бы немного более жестким, немного более жестоким и гордым из-за того, что мы бы сделали здесь сегодня вечером. Помни — они становятся такими, какие мы есть.
— Понял.
— Когда война в Гаоне почти закончилась, я освободил моих инхуми от службы — и Джали среди них. Как ты думаешь, почему я это сделал?
Он неловко пожал плечами:
— Они тебе были больше не нужны.
— Я мог бы найти им великое множество применений. Поверь, я думал о многих. Я мог бы завоевать города ниже по реке и основать империю. Я мог бы использовать их, чтобы укрепить свою власть над Ханом и усилить свой контроль над Гаоном. Крапива не так давно послала тебя и твоего близнеца искать меня?
Шкура кивнул.
— Я мог бы послать своего инхуми, чтобы он привел вас всех троих в Гаон, где мы бы стали правящей семьей, какой явно становится семья Инклито в Бланко, и, когда бы я умер, ты с твоим братом сражались бы насмерть за мой трон.
Я отверг эти возможности и отказался от трона, который мне дали люди Гаона, отчасти потому, что знаю, что случилось с Соседями, или думаю, что знаю. Я знаю, почему их башни все еще тянутся к влажным небесам Зеленой, а их города здесь рассыпались и превратились в безымянные холмы.
Я ждал, что он заговорит; он только смотрел на меня, открыв рот, но не произнося ни слова.
— На Зеленой Исчезнувшие люди сделали то же, что и я в Гаоне, Шкура. Они заставили инхуми служить им и, с течением времени, все больше и больше зависели от своих слуг, слуг, которым они позволяли приходить сюда, чтобы питаться, а может быть, привозили сюда, чтобы те питались. Видишь ли, я сам позволил своим собственным инхуми питаться кровью людей Хана. Это война, сказал я себе, и человек Хана наверняка сделал бы то же самое с нами; но я ступил на эту тропу и твердо решил ее покинуть.
— А что произошло, когда все Исчезнувшие люди, бывшие здесь, умерли? — спросил Шкура сдавленным голосом.
— Я не уверен, что это вообще произошло, — сказал я ему. — Очень немногие смогли выжить; очень немногие могут жить здесь до сих пор. Но настало время — сомневаюсь, что с тех пор минуло больше нескольких веков, — когда для инхуми стало бессмысленно приходить сюда.
— А что случилось потом?
