В отчаянии Оливер жадно потянулся к лампе, однако Элай уже забрал ее и задул пламя. Ввух! Огонек погас, и тьма нахлынула приливной волной, оставив только призрачный отсвет на сетчатке глаз Оливера.
Такой установился порядок.
Элай уходил вперед. Иногда с зажженной лампой.
Оливер оставался ждать, когда он вернется из темноты с очередной находкой: шахтерской каской, похожей на рыцарский шлем, пустыми банками из-под взрывных зарядов, никелированным ведерком, смятым до неузнаваемости, чем-то похожим на наручные часы, однако Элай объяснил, что это какой-то «анемометр», устройство для обнаружения сквозняков и передвижений газов в шахте. (На что Оливер сказал: «Мы можем воспользоваться им, чтобы отыскать выход. Обнаружим сквозняк, и, может быть, он выведет нас наружу». А Элай ответил: «Очень умно – а ты толковый парень, Оливер», но затем он добавил, что анемометр сломан, и опять ушел, скрывшись в темноте.)
Но через какое-то время Оливер стал ходить следом за Элаем, ориентируясь по огоньку лампы, когда та была зажжена, а в других случаях просто следуя за звуком удаляющихся шагов. Он постоянно терял своего странного спутника и блуждал по тоннелям во мраке, разговаривая сам с собой, уверенный в том, что больше никогда не увидит Элая.
Оливер часто терял Элая. Но тот каким-то образом неизменно его находил.
Оливер снова спал. Он заснул, гадая, как долго пробыл под землей: казалось, что прошло уже несколько недель, однако такое же невозможно? Он ничего не ел. Несколько недель без еды – и он умер бы, так ведь? Так что, наверное, несколько дней. А может, даже всего один день. Оливер просто не знал. Похоже, у Элая не было часов. Всякий раз, когда Оливер спрашивал у него насчет телефона, тот резко отвечал: «Под землей телефон не работает» или «Аккумулятор сдох, прекрати спрашивать одно и то же».
Оливер ослаб. Его охватило оцепенение. Даже боль замедлилась, превратившись из яркого шока в тупую отдаленную пульсацию. Словно она мучила кого-то другого, словно жила в чьем-то чужом теле.
В какой-то момент Оливер услышал странные звуки передвижения. Не быстрого, по крайней мере, вначале: мягкое
И тут снова ожила карбидная лампа.
Это был Элай.
Элай, а не какое-то членистоногое чудовище; он просто сидел на корточках в дрожащем свете лампы. Обнаженные в улыбке зубы светились нездоровым желтым светом, словно кожа больного, страдающего печенью.
– Я размышлял над тем, что ты мне сказал, – сказал Элай.
– Хорошо, – негромко промолвил Оливер, не зная, как это понимать, неуверенный в том, что он вообще сказал Элаю что-либо заслуживающее размышления.
– Ты дико ненавидишь своего отца.
– Ч… что?
– Отца. Если честно, он на самом деле сущее чудовище. Что он с тобой вытворяет! И с твоей матерью! Не пойми меня превратно: насилие – это всегда плохо, Оливер, однако есть большая разница между тем, чтобы изредка обзывать своего ребенка дурным словом или, может быть, отвешивать ему затрещину или шлепать по заду, и тем, что вытворяет твой отец с тобой и матерью. Взять хотя бы тот случай, когда ты сломал микроволновку, случайно поставив в нее тарелку супа вместе с ложкой. Отец наказал не тебя – он выместил всю свою злость на матери. Сделал больно ей, чтобы сделать больно тебе. Сломал ей пару ребер, так? Точно так же, как и ты сейчас сломал свои нежные тонкие ребра.
Оливер вздрогнул. Неужели он рассказал Элаю все это? Когда? Быть может, когда находился в забытьи, когда разговаривал во сне…
– А сколько времени ты пролежал в больнице, после того как он пинком столкнул тебя с лестницы? – продолжал Элай. – Тебе тогда было – сколько? Семь. Уму непостижимо. Ты маленький ребенок, а родной отец… просто лягает тебя в живот, и ты кувыркаешься по старым деревянным ступеням! Разумеется, множество синяков и несколько ссадин, но ты еще сломал ногу, словно рукоять метлы – хрусть! И поскольку отец был зол на мать, на
– Я… я не хочу об этом!
