Бондзон сразу же перешел к делу. Он взял письменный прибор и собственноручно написал послание роси Дабу-дзи.
Бондзон потер руки от удовольствия. Он думал, что этим разрешил почти все.
Дни я проводил в пути, насколько мне позволяла выносливость. Иногда я встречал людей и пил с ними чай, возле огня или в их жилищах. Я все выше поднимался в горы. Леса становились все гуще, а людей попадалось все меньше. За последние несколько дней я не встретил ни одного человеческого существа. Поначалу шум ручьев, колыхание ветвей, крики неизвестных мне животных и запахи пробуждающихся растений волновали меня. Однако вскоре я ко всему привык — не вздрагивал больше от новых звуков и не напрягал глаза, чтобы разглядеть что-то мерещащееся. Мою душу заполнил новый покой. Он сильно отличался от того, который я познал с помощью созерцания в залах Дабу-дзи. Этот покой стал частью меня, моих шагов. Случалось, что, видя перед собой ствол, я испытывал удивительные ощущения. Будто не я видел дерево, а оно меня. Сначала это происходило раз в несколько дней, а потом стало правилом, совершенно перевернувшим мое сознание. Причина и следствие поменялись местами.
Я засыпал там, где меня охватывал сон, но утром просыпался здоровым. Я больше не чувствовал голод как телесную тягость. Организм соглашался принимать пищу один раз в день.
Об окончательном наступлении весны объявили певчие кавадзу. Однажды вечером, когда я собирался расположиться на отдых вблизи небольшого, уже растаявшего озера, послышалось лягушачье кваканье. До того вечера ни одна из лягушек голоса еще не подавала. В какой-то миг раздался очень сильный шум, а потом словно хлынул дождь. Я терпеливо стоял на месте, раздумывая, куда бы спрятаться, но вдруг заметил, что я совершенно сухой. На мне не было ни единой капли! Я прислушался к «ливню» — это был хор тысяч певчих лягушек. Песня слышалась не только с ближайшего озера; она доносилась из глоток всех кавадзу, живших в окрестности. Когда мои уши привыкли к шуму, я улегся и заснул, убаюкиваемый самой прекрасной колыбельной, какую только мог себе представить. Это было одно из редких мгновений, когда я вспомнил о своей матери.
Через несколько дней я добрался до вершины горы. Выше идти было некуда.
Вершина была очень острой, а склон — крутым. Далеко внизу, у подножья гор, поля, через которые я прошел, уже зеленели. В некоторых местах долину пересекали ручьи. Была видна извилистая дорога, приведшая меня в Дабу-дзи. Но монастырь был уже очень далеко!
Не успел я перевести дух, как неожиданно все подо мной затряслось! Где-то глубоко в недрах горы загудело и забулькало, как в кипящем котле. Какой-то огромный кулак внутри ворочался и искал выход, перемалывая камни и землю. Скалы вокруг меня трещали, а деревья скрипели, словно жаловались, что их отрывают от корней.
Гора стонала и корчилась, словно в родовых муках. В любую минуту она могла треснуть. Животных охватила паника. Мне показалось, что земля лопалась, как перезрелый плод! Гора словно распалась на две части.
Я услышал приближающийся грохот, а потом был сбит с ног чем-то тяжелым. Никакой боли не было. Только тьма.
Сунг продолжал работать. Мастер хотел увидеть, удастся ли ему по своей воле воздействовать на рост ствола. Для опыта он выбрал ту рощу, где рос мосо, самый большой бамбук в Японии. В Китае мосо был гораздо больших размеров, чем здесь. Сунг уже начал на нем свои опыты в Храме бамбука, и было самым естественным продолжить их. Различия в размерах не имели существенного значения.
Он и представить себе не мог, что при его опытах будет присутствовать свидетель. Это был Мено, которого сопровождало только два самурая, что показалось Сунгу странным. Он знал правила, строго соблюдавшиеся при дворе: советник сёгуна не мог появляться вне стен дворца с такой малочисленной охраной.
Мено, конечно, не открыл ему причины нарушения церемониала. Однако Сунг не смог удержаться, чтобы не спросить советника о цели путешествия. Мено ответил:
— Я еду из монастыря Дабу-дзи. Отвозил личное послание сёгуна к старейшине. Однако признаюсь, больше я радуюсь встрече с Тобой! Вижу, Ты готовишься к большой работе, и прошу разрешения недолго поприсутствовать при этом. Конечно, если это Тебе не помешает.
Сунгу была противна подобная сладкоречивость. К тому же ему было известно — все, что Мено ни делает, имеет заранее определенную цель. Значит, от посланника Бондзона можно ожидать только плохого. Тем не менее, Сунг согласился кое-что объяснить Мено:
