Лучшее из чувств – чувство театральности – оскорблено, и в карцере возникает представление о «вообще театральности» всей нашей жизни.
Лишенный возможности играть роль, он мечтательно открывает:
– «Вот если-б я был посажен в железную клетку, и, хоть не все, а только некоторые видели, с какой улыбкой презрения я переношу наказание, – о, это было-бы совсем другое дело»…
И анализируя свое чувство театральности, он убеждается, что «монахи еще менее способны убежать от театральности, чем от эротики». И что «воля к театру», прямо ведущая к тому, чтобы «прежде всего выйти из норм, установленных природой, государством, обществом – равняется „воле к преступлению“».
«Ведь переступив положенные чем-то или кем-то границы, мы тем самым вступаем в новый мир, становимся на новую почву, нашу, свою собственнейшую! Здесь уже нет норм, положенных, как палки, в колеса нашей фантазии! здесь уже нет удержу, нет запрета, нет „недозволенного“! Здесь царство нашего „преображающего я“, узника минуту тому назад и „без пяти минут Бога“ сейчас».
«Идти, зажмурив глаза, против выгод, „гарантированных доводами разума и арифметикой“ – в этом и кроется в большей своей части воля к театру, непременно преступная, ибо в самом переступлении положенного логикой, черпает она всеоправдывающую сладость своего дерзновенного действа».
Свой взгляд на «театр, как преступление» Н. Евреинов иллюстрирует ссылкой на судебные процессы об организации разбойничьих шаек из зеленой молодежи, начитавшихся книг и насмотревшихся в кинематографах на приключения авантюристов, и на философию лжи, с таким проникновением культивируемой в сердце театра.
И пусть мы привыкли к кантовскому определению лжи, как «величайшего нарушения долга по отношению к самому себе», пусть цель трагедии по Аристотелю в очищении страстей, Н. Евреинов определенно остро бросает:
– «Трагический театр, призывая зрителя к идеальному соучастию в представляемых преступлениях, соблазнительно увлекая его волнуемую страстями душу в самый омут заразительно разыгрываемого преступления, – является, в Аристотелевском понимании, сам по себе преступлением»…
Отсюда «если всякий театр есть непременное преступление (преступление в смысле философского понимания сопереживания), то „театр для себя“ (театр бессребряный, без цензуры, без публики, без клаки, без рецензий! театр, чуждый всяческой погони за славой! театр, не считающийся ни с чем, кроме державной воли мастера своего театра) – это, как некое „преступление ради преступления“, – квалифицированное в подкупающем благородстве своем идейное преступление».
«Ключом „театра для себя“ открывается одна из потайных дверей души героя „Преступления и наказания“ Достоевского. Через „театр для себя“ дерзающий Раскольников поднимается на сотни голов выше самого Наполеона. Последнему нужны были признания других, всемирная слава, история! – Раскольникову-же только признание самого себя». («Театр для себя»).
Но признание личной жизни, расцвеченной радугами моего вольного я, разве не равняется признанию самой подходящей роли для игры в жизнь по отношению ко всему окружающему миру. Разве, присматриваясь к облику нашей жизни, мы не убеждаемся, «что чуть не каждая минута нашей собственной жизни – театр». Каждую минуту мы представляем себе что-либо в действии! – бываем и драматургами и режиссерами. Каждую минуту, вспоминая о прошлом, «мы творчески заставляем вновь разыгрываться это событие перед нашими духовными очами, думая о будущем, мы как-бы видим наглядно (образно-сценично) его осуществление».
Настоящее-же для Н. Евреинова – не более, как короткий антракт между двумя действиями – прошлым и будущим.
«Днем, как и ночью, ночью, как и днем, мы все время в театре! и черный-ли бес или светлый ангел – это же мы, это же наши силы ткут беспрерывную нить некой драмы, где начала и концы свиваются, скручиваются и уносятся в даль, чтобы снова, быть может, вернуться, чтобы снова ужаснуть или ублажить, утолить или успокоить»…
«Сон (сновидение) – драма нашей собственной выдумки, – „театр для себя“, где сам себя видишь в произвольной действительности, как на ленте гигантского кинематографа».
И жутко становится, когда Н. Евреинов предлагает попробовать выкинуть «всю театрально-обрядовую сторону нашей жизни», все сновидения, мистерии, фантазии, инсценированные надежды, искусные романы, приключения, скоморошество, воспоминания об играх прошлого детства – выкинуть все бессмертные очарования Дон-Кихотом и Робинзоном.
«– Хочется отчаянно крикнуть в ответ: нет, нет, не пугайте, разве мы не верим, что „каждая минута жизни – театр“, что действительность прикрыта фатаморганой, что мир находится во власти неразгаданного волшебства»!
Мы радостно верим песням, чудесам, вечным сказкам жизни.
«И тот „театр для себя“, на какой отважился Дон-Кихот, является законнейшим, логичнейшим, вне компромисса, последовательнейшим апогеем воли к театру.
