На эти слова, ставшие для нее большим ударом, Гризельда отвечала: «Господин мой, я всегда знала и часто думала о том, что между твоими достоинствами, благородством и великолепием, и моей бедностью не может быть ничего общего. Никогда не считала я себя достойной быть твоей супругой, скорее я должна была быть твоей служанкой. В этот час я готова вернуться в дом моего отца и жить там до старости. Что же касается имущества, которое ты приказал мне взять с собой, мы с тобой знаем, что когда ты взял меня из отцовского дома, то приказал раздеть меня донага и переодеть в платья, в которых я приехала вместе с тобой. Из приданого я принесла с собой только веру, верность, любовь, почтение и бедность. Будет справедливо, если я верну тебе твое имущество, и платье, в которое я сейчас одета. Я также верну тебе обручальное кольцо и все остальные драгоценности, кольца, одежды и украшения, которые я носила в твоем дворце. Нагая вышла я из дома моего отца, и нагая же вернусь в него обратно, вот только мне кажется непристойной нагота этого чрева, в котором я носила твоих детей. Поэтому, если тебе будет угодно, но никак иначе, прошу тебя в вознаграждение моей невинности, которую я принесла когда-то в твой дворец и не могу унести обратно, изволь оставить мне одну рубашку, которая прикроет наготу твоей жены, некогда бывшей маркизой». Маркиз растрогался и не мог сдержать слез, однако победил свои чувства, вышел из залы и приказал, чтобы ей дали рубашку.
Так, в присутствии всех рыцарей и дам, Гризельда разделась, сняла чулки и все драгоценности, оставшись в одной рубашке. Так, быстро разнеслась новость, что маркиз хочет развестись со своей женой, и все мужчины и женщины пришли во дворец, удрученные этим известием. Гризельда, в одной рубашке, простоволосая и босая, села на лошадь и поехала в сопровождении баронов, рыцарей и дам, и все плакали, проклиная маркиза и сочувствуя доброй женщине. Сама же Гризельда не уронила ни одной слезы. Ее проводили в дом старика-отца, который до этих пор продолжал сомневаться относительно ее неравного брака, думая, что господин однажды натешится ею и бросит. Услышав шум, он вышел навстречу дочери и принес ей ее старую, сохраненную им, рваную котту[298]. Он одел дочь, не показывая никакого горя. Гризельда осталась с отцом и пребывала некоторое время в такой скромной обстановке и бедности, ухаживая за ним, как и раньше. На ее лице нельзя было увидеть никакой печали или сожаления, напротив, она утешала своего отца, который мог впасть в горе, видя как его дочь после столь высокого положения впала в такую великую бедность.