Что касается его колорита, то я слышал от него самого, когда он приезжал в Нидерланды, что он в продолжение долгого времени, работая один у императора и не имея около себя никого, с кого бы он мог взять пример умелого пользования красками, не обращал особого внимания на это; но когда ему пришлось, наконец, увидеть несколько работ швейцарца Йозефа Хейнтца и Ганса фон Ахена, которые были отличными колористами, он стал писать совершенно иначе, ибо заметил, что благодаря умению пользоваться красками эти мастера делали свои произведения удивительно эффектными, привлекающими всеобщее внимание. Однако во всех его произведениях всегда с самого начала господствовала особенная апеллесовская грация, которая теперь, соединяясь благодаря удивительному сочетанию красок и твердости и определенности красивого рисунка с дочерью Марса и Венеры — Гармонией, сделала то, что его превосходную живопись нельзя упрекнуть ни в чем, что хоть сколько-нибудь портило бы впечатление, а тем более превзойти ее.
Когда Спрангера, долго и сильно тосковавшего по своей родине, стало манить повидать ее еще раз, он наконец на это решился и в 1602 году поехал в Нидерланды, вдали от которых прожил тридцать семь лет, покинув их еще юношей. Ввиду того что он несколько раз ездил на сеймы не за счет императора, на что имел право, а расходуя свои собственные и довольно большие деньги, его величество пожаловал ему на путешествие в Нидерланды тысячу гульденов.
Когда он прибыл в Нидерланды, художники встретили его очень сердечно и устроили самый братский прием. Магистрат города Амстердама поднес ему почетный кубок вина, а в Харлеме его дружески и с большими почестями угощали художники, и он угощал в свою очередь. Члены старинной камеры риторов, под девизом «Trouw moet blijcken» («Верность должна быть доказана»), чествовали его после обеда комедией в похвалу искусства живописи и поздравляли с благополучным прибытием. Его общество нам было приятно, а отъезд прискорбен. В своем родном городе Антверпене он также был всюду принимаем с большой радостью. Отсюда он уехал в Кёльн, а затем снова вернулся к себе домой, в Прагу, где ежедневно с любовью и прилежанием продолжает заниматься искусством.
Теперь, когда Спрангер остался один, когда к нему начала приближаться старость и он потерял сердечно любимую и добродетельную жену и детей, нужно, чтобы какая-нибудь сострадательная волшебница Медея опять возвратила ему юность. Но так как он не желает второй раз жениться, то пусть искусство, само по себе радостное, заменит ему хозяйку дома и ежедневными приятными в нем упражнениями молодит его. Произведения же его должны, как это было с Микеланджело, заступить ему место детей и посвятить его имя храму бессмертной славы и там на вечную и почетную память начертать, что он, находясь на службе у одного Папы и двух императоров, доставлял им радость необыкновенно искусными произведениями своей кисти.